Дикки кивнул.

— Послезавтра мы отправляемся специальным поездом в Марсель, чтобы там сесть на яхту. Согласись, девушка работает с шиком.

— В качестве кого едешь ты?

— Ее секретаря. А ты как отправишься?

— Пока неясно. Роджер берет отпуск — полагаю, он заслужил. Норман и Пат все еще в средиземноморском круизе. Придется обеспечивать внешнее прикрытие одному. Тебе я предоставляю действовать изнутри — это самая важная часть.

— Возможно, до отъезда мы больше не увидимся…

— Тогда тебе придется действовать на свой страх и риск. Хотя я все равно буду где-нибудь поблизости. Если потребуется что-то передать, сигналь азбукой Морзе, электрическим фонариком из иллюминатора — в полночь или четыре часа утра. В это время я буду следить за судном. Если…

Они проговорили еще два часа, прежде чем Тремейн поднялся, чтобы уйти.

— Это мое первое настоящее дело, — заметил он. — Я хотел бы, чтобы все прошло как надо. Пожелай мне удачи, Святой!

Саймон протянул ему руку.

— Разумеется, ты справишься, Дикки. Успехов, дружище. И с девушкой тоже…

— Будем надеяться, — коротко ответил тот и криво ухмыльнулся. — Доброй ночи, старина.

После твердого рукопожатия, с отчаянной улыбкой на губах, Дикки вышел тем же путем, что и вошел, — по пожарной лестнице позади здания. В те дни друзьям Святого приходилось соблюдать осторожность.

Саймон молча смотрел вслед, не в силах изгнать из памяти эту странную улыбку. Потом задумчиво выкурил сигарету, сидя на столе посреди комнаты, и некоторое время спустя вернулся в кровать.

Дикки Тремейн, однако, не сразу отправился домой, чтобы лечь спать. Он завернул за угол, в переулок, где оставил машину, и поехал на Парк-лейн. В верхнем окне особняка, у которого остановилось авто, все еще горел свет. Тремейн, несмотря на поздний час, без колебаний вошел, открыв дверь своим ключом. Освещенная комната находилась на втором этаже. Она использовалась как кабинет и соединялась со спальней графини Ануси Маровой. Постучав, Дикки толкнул дверь.

— Привет, Одри, — поздоровался он.

— Чувствуй себя как дома, — отозвалась та, не поднимая взгляда. Сидя за столом в ярко-синем шелковом кимоно и парчовых домашних туфлях, она что-то писала. Ее волосы под светом лампы, стоявшей у локтя, отливали золотом.

На приставном столике стояли хрустальный графин, бокалы, сифон с содовой и инкрустированный портсигар. Дикки, налив себе выпить и взяв сигарету, уселся так, чтобы видеть девушку.

Восторженные авторы разделов светской хроники в ежедневных и еженедельных газетах называли ее самой очаровательной хозяйкой сезона. Само по себе это мало что значило: тот же эпитет прилагался и к другим героиням хроники — невестам, их подружкам и юным дебютанткам. Однако репортеры ни капли не преувеличивали. У Одри Пероун были темно-серые глаза и прелестный ротик, безупречная, мягкая кожа безо всяких косметических ухищрений, естественный цвет лица, здоровая, врожденная грация и россыпь жемчужно-белых зубов, мелькавших в улыбке… Дикки откровенно любовался девушкой.