— Я согласен. Катастрофа затрагивает всех нас в равной степени. Если у Композитора был план, ему, скорее всего, придется изменить его. В любом районе найдется подходящая для него семья, но даже если, допустим, в Кеннере обнаружится несколько семей, соответствующих его профилю, он не пойдет на окраины — зачем? В городе для него сейчас настоящий шведский стол. Инстинкт заставит его оставаться в наиболее безопасном месте, где в случае необходимости можно получить помощь. Как бы велико ни было его искушение устроить массовую бойню, он тоже своего рода жертва обстоятельств, как и мы. К тому же нельзя забывать, что он ранен. — Джонсон поднял палец над картой и указал на несколько точек. — Думаю, он останется во Французском квартале, где-нибудь здесь — на Френч-стрит, недалеко от Треме и от Канал-стрит, Мэгэзин-стрит или Джексон-сквер. Если он использует эти места в качестве отправной точки, то вернется туда же. У него должно быть место, где перекантоваться, а если его нет, он будет искать его, как и мы.

— Я вас не понимаю, — сказал Шарбу. — Кругом полный хаос, нет ни воды, ни света, скоро будет трудно найти бензин… Когда стемнеет, мы окажемся в каменном веке. Думаю, надо начать спасать людей, а не просто кружить в ожидании новой стрельбы.

Этого Дюпри и боялся; он замечал яростные взгляды полицейского, когда они проплывали мимо домов, где потоки грязной воды уносили прочь чьи-то вещи. Агент видел, как сжимаются челюсти Билла, когда он увидел группу женщин с детьми на руках — они стояли на мосту и умоляли, чтобы их кто-нибудь снял. Дюпри видел, как Шарбу медленно закипает и скрежещет зубами, особенно с тех пор, как Океанетта покинула лодку.

Напарнику ответил Булл:

— Ты же знал, в чем состоит наша миссия; мы делаем важное дело. Пострадавшими займутся другие, помощь скоро придет.

— Серьезно? — вскинулся Шарбу. — И где же она? Я только и слышу, как люди зовут на помощь, а помощь не придет, пока мы здесь. Не для этого я стал копом. — Его последние слова звучали как приговор.

Амайя, сидевшая в «Зодиаке» напротив Шарбу и до этого мгновения молчавшая, наклонилась вперед и коснулась его руки. Его темная кожа, покрытая капельками пота, резко контрастировала с ее бледными пальцами.

Казалось, прикосновение другого человеческого существа мгновенно обезоружило Шарбу. Сжатые в кулаки руки разжались, напряженно стиснутые челюсти расслабились. Дюпри был уверен, что он вот-вот что-то скажет, но его слова унес ветер; он глотал воздух и молчал, глядя на Амайю широко раскрытыми глазами.

Она заговорила, и голос ее был тверд: