Боль была адской. Нана почувствовала головокружение и изо всех сил вцепилась в перила, чтобы не упасть. Если она упадет, обязательно что-нибудь себе сломает, в этом Нана была уверена, а если сломает, то быстро умрет, как старая черепаха со сломанным панцирем, высохшая на солнце. Она простояла больше часа, держась за перила, прежде чем решилась пересечь многолюдную площадь и добраться до места, где люди строились в очередь. Быть может, там ей кто-нибудь что-нибудь скажет. Шаг за шагом, шатаясь так, будто началось землетрясение, прикрыв глаза, чтобы защитить их от яркого солнца, Нана продвигалась вперед, моля Бога о том, чтобы никто не толкнул ее и не задел. Ее охватил новый приступ боли. Она стиснула зубы и продолжала брести вперед с затуманенным от головокружения и тошноты взглядом.

— Нана, — окликнул чей-то голос.

По инерции Нана продолжала идти, больше она ничего не могла сделать.

— Нана, это я.

Она остановилась и приоткрыла ослепленные солнцем и слезами глаза.

Бобби обнял ее и удержал на ногах, когда она окончательно потеряла равновесие.

— Нана, прости, я не смог прийти раньше. Нана, моя мама… Селета вчера умерла. Я даже не знаю, куда ее увезли и когда я смогу ее похоронить. Я искал тебя там, — сказал он, указывая на стадион. — Думал, тебя эвакуировали первым же автобусом.

Голос Наны, охрипший от плача и изнеможения, казался грубым и неузнаваемым.

— Пойдем домой, Бобби.

Бобби посмотрел на нее в недоумении.

— Нана, дома нет. В Треме вода затопила улицы до второго этажа. Квартал разрушен, — в его горле тоже стоял ком.

— Но вода сойдет. Она всегда уходит после затопления, — возразила она.

— Нана, дамбы прорвало. Вода останется. Туда даже добраться нельзя, только на лодке.

Нана смотрела на него печально, но не безнадежно, все еще пытаясь найти в его взгляде какое-то обещание. Она не могла себе представить свой дом под водой, затопленную кухню, бумаги, которые она оставила на столе…

— Нана, все кончено, нам нужно уезжать.

— Но что, если ураган их вернет…

— Ураган ничего не вернет, Нана, он все унес.

Она снова расплакалась, уткнувшись лицом в грудь Бобби. Тот нежно обнял ее и медленно, стараясь хоть чем-то утешить, направил к тому месту, где тысячи людей стояли в очереди, чтобы сесть в автобусы, которые разлучат их с родным городом; кого-то из них — навсегда.

* * *

Эспланада, окружавшая «Супердоум», превратилась в единый жалобный вопль. Амайя оглянулась — и в тысячах глаз увидела одно и то же выражение. Люди, как и она сама, изнемогали под солнцем. Мокрая, грязная одежда, пустой взгляд, ищущий непонятно что.