Михаил Иванович на мгновение посмотрел куда-то в угол лаборатории и повернулся к выходу, сказав на прощание:

— Спасибо, профессор.

— А что делать с вашей подделкой? — вдогонку Громову спросил Глебовский.

— Отправьте её обратно ко мне, как вещдок, — ответил он и вышел из лаборатории в коридор.

Михаил Иванович покинул НИИ им. Курчатова и сел в свой «Порше», чувствуя в себе досаду из-за этого поражения. Он достал из бокового кармана пальто смартфон и набрал какой-то номер. Громов включил стеклоочистители, сметая с лобового стекла падающий небольшой снег, пока ждал ответа абонента:

— Да, Михаил Иванович, — ответил Романов.

— Андрей, у меня плохие новости. Образец, который ты привёз, оказался фальшивым, — расстроенным голосом в плохом расположении духа, сказал Громов.

— Какие теперь будут указания, Михаил Иванович?

— Указание только одно. Постарайся найти образец. От этого зависит слишком многое, — слегка вздохнув, ответил Громов.

— Хорошо, я постараюсь, только мне нужны 24 часа. Я хотел бы слетать в одно место.

— Согласен, только не более 24 часов. Хорошо?

— Конечно, Михаил Иванович.

После этих слов Громов нажал на смартфоне отбой и положил его обратно в боковой карман пальто. Михаил Иванович вырулил на дорогу и добавил газа, направляясь на доклад к генералу Васильеву. Он ещё раз вздохнул и, вытерев слегка вспотевший лоб правой рукой, не снимая при этом тонкой кожаной перчатки, включил фары.

Предместье Эдинбурга.

Говард ехал по дороге, направляясь к местной церквушке, где свои проповеди ведет отец Патрик. Перед Льюисом открывались живописные места и горы с необыкновенным горным воздухом, который проникал в салон внедорожника через опущенное слегка стекло.

Говард понимал, что хотел бы остаться в этих местах навсегда и больше никогда их не покидать: не уходить из этого покоя и природного великолепия, которое помнил с детства в те времена, когда отец возил его сюда и рассказывал об этих местах. Детство внезапно соединялось с реальностью и настоящим. Он видел себя маленьким мальчиком, который бегал по этим полям, не зная никаких бед и невзгод. Видел те года, полные счастья и отсутствия тревоги. Тогда он не искал раскаяния и искупления грехов, каких в его жизни набралось не мало! Всё казалось таким далёким и одновременно таким близким, что все расцветало в его глазах, меняя потускневшие и поблёкшие краски на яркие и сочные, полные радости и исчезнувшей тревоги.

Льюис завернул с дороги к церквушке и остановился на парковке, заглушив двигатель. Выходить из машины не хотелось! Хотелось снова окунуться в детские воспоминания, но что-то не давало больше этого сделать! Это что-то требовало идти и говорить, понимая, что, возможно, он не будет понят и не будет надежды! А как жить без надежды? Этого Говард точно бы не смог. Всегда и везде его выручала вера и надежда в лучшее и на лучшее, иначе бы он давно погиб, пав где-нибудь смертью храбрых. Он открыл дверцу внедорожника и покинул автомобиль.