— А ты бы сам себе поверил? — Иван Юрьевич залпом осушил стакан воды, платом вытер вспотевшую шею и вздохнул, показывая, насколько ему надоело возиться с упрямым мужиком, который в упор не видел, чем ему грозит его упрямство.
— Нет.
— Тогда чего от меня хочешь.
— Хочу, чтобы поверили.
— Во вселенский заговор против какой-то девчонки, жертвой которого пал Егорин? Да кому она нужна была, кроме тебя.
— Не говорите "была". — Салаватов не чувствовал ни злости. Ни раздражения, ничего, кроме вселенской усталости. Словно великий титан атлант ушел, бросив весь небесный свод на плечи Тимуру. — Она жива.
— И где ты ее прячешь? — Следователь тоже устал, устал настолько, что готов был согласится с чем угодно.
— Не знаю. Это не я, это Марек… Его жена… Лара… Не знаю.
— Хорошо, где ее могут прятать?
— Не знаю.
— Слушай, ну ты же нормальный человек, этот… — Иван Юрьевич щелкнул пальцами, вытряхивая из памяти нужное слово. — Адекватный ты, должен понимать, что хрень несешь. Ты ее убил, ты и закопал где-то, скажи где, и я отстану.
— Не скажу. Я… Я покажу. В лесу.
— Закопал?
— Закопал. Объяснить сложно.
— Показать сумеешь?
— Сумею. — Салаватов закрыл глаза. Если Ника умерла, то он сядет. Но следственный эксперимент — единственная возможность выбраться на остров. Почему он раньше не додумался! Идиот! А, если за три дня с ней случилось непоправимое?
— Значит, признаешь, что Егорина и Лютову убил ты?
— Признаю. — Отступать поздно, да и не позволят отступить — вон какая у следака рожа довольная.
—