Покладистый Гордон нередко соглашался выручить доктора и подвезти по делам службы, но теперь Эдам скорее дал бы отрезать себе язык, чем обратился к Кристоферу с подобной просьбой. Сегодня ему предстоял довольно неприятный визит в предместье, в дом того самого Котая, к которому кастелянша Бомбаст испытывала романтические чувства. Поэтому Эдам сам сел за руль и через полчаса, пропетляв по одному из беднейших кварталов, уже стоял перед жалкой лачугой с ободранной дверью. Из обшивки торчали клочки утеплителя, звонок отсутствовал.

Зажав между ног саквояж, чтобы не ставить его на землю, Эдам натянул медицинские перчатки и постучал костяшками пальцев в дверь. Он толкнул её и оказался в крошечном закутке, отделённом от жилого пространства засаленной занавеской. Закуток служил одновременно прихожей и кухней — рядом с грудой одежды на вешалке стояла на тумбочке газовая плитка. Всюду валялись бутылки; грязная посуда горой громоздилась на столике у маленького окна. В нос ударил ужасающий запах перегара и подгоревшей пищи, и Эдам на мгновение зажмурился. Он не представлял, можно ли, живя в таких условиях, пасть ещё ниже.

— Хозяева! — позвал он.

— Здеся я! — раздался из-за занавески громкий голос. — А больше дома никого… Баб в

магазин послал.

Эдам брезгливо отдёрнул занавеску и шагнул в тесную комнатку с потерявшими цвет обоями, столом, покрытым грязной скатертью, и старым шкафом из некрашеной фанеры, с которой почти полностью облупился лак. На деревянном топчане возлежал на голом матрасе сам Котай — довольно крупный мужчина в майке и трусах до колен, с большой головой, выраставшей сразу из узких плеч; глаза его заплыли, цвет лица оставлял желать лучшего; буйные чёрные кудри и борода лопатой придавали ему разудалый вид. Бомбаст как-то разоткровенничалась с Эдамом и гордо намекала, что её зазноба водится с большими людьми, чуть ли не хозяевами подземелий.

— Доктор? Чегой-то вы к нам? — Котай попытался сесть на постели, но не смог и снова завалился на спину, взбрыкнув волосатыми ногами. — А-а… Анаболька, стервь, вызвала? Не спросясь? Ну, стервь так стервь!

— Лежите. Добрый день.

Эдам поставил саквояж на край грязно-серого матраса, взял, с трудом скрывая отвращение, потную и неживую, будто резиновую, руку Котая, чтобы посчитать пульс, и после стандартного осмотра пришёл к выводу, что жизни пациента ничто не угрожает, хотя дозы алкоголя, который тот обычно принимал, могли сокрушить великана. Эдам достал из саквояжа пластиковый стаканчик и бутылку с чистой водой, которую всегда имел при себе.