– Я вижу, у вас в семье теплые отношения. Могу я узнать, за что ты своего братца не любишь?

– Он подонок! Он за мной с детства шпионил и ябедничал родителям. Они ему всегда верили и наказывали меня. Он меня ненавидит. Он весь такой правильный, а я не укладываюсь в его представления о правоте. Мы и с мужем расстались после того, как Олег с ним поговорил. За мной, конечно, водились грешки, но не так много и не такие страшные, какими их Олег расписал. Он, видите ли, не мог пережить, что я обманываю его собрата-офицера!

– А ты обманывала?

– Первый год, когда мы жили, я с него пылинки сдувала и вся из кожи вон выворачивалась, чтобы ему угодить. А потом узнала случайно, что у него две шалавы на стороне, одна страшнее другой, и что он зарплату не потерял, как мне говорил, а отдал одной из них на аборт. Я пыталась понять, я пыталась поговорить… Может, у нас бы еще все наладилось, если б Олег не полез. Кто его звал?! Строит из себя праведника, а сам… – Оксана махнула рукой и не досказала. Наклонилась, упираясь ладошками в мои плечи, и усталым голосом произнесла: – Ты его должен побить. Пообещай мне. Он привык прятаться за папину спину и задирать нос, а я мечтаю о том, чтобы кто-нибудь объяснил ему, какое он ничтожество.

Я молчал. Оксана, продолжая сидеть в той же позе, внимательно смотрела мне в лицо.

– Тебе не нравится моя просьба? Ты боишься не справиться? Я спрашивала у Пекуша, он мне сказал, что ты выигрывал чемпионаты по самбо и карате и что ты лучший боец во всем округе.

– Мне не нравится, как твоя просьба оформлена, – медленно сказал я. – Значит, все это… Все, что сегодня… Это все для того, чтобы я не мог отказаться?

Теперь пришла ее очередь выдержать паузу. У Оксаны потемнели глаза. Я почувствовал, как дрогнули ее руки. Она попыталась что-то сказать, но только беззвучно открыла рот. А потом ее как прорвало. Она закричала:

– Дурак! – и принялась колотить меня кулачком по голове и плечам.

Я схватил ее за запястья. Она бессильно повалилась на меня и зарыдала. Я чувствовал себя идиотом. Я никогда не мог разобрать, когда бабы плачут искренне, а когда начинают играть.

– Как ты мог такое подумать… – всхлипывала она, сотрясаясь в рыданиях. – Как ты мог…Я по-твоему… Я совсем, да? Как ты… Как ты мог!

Я принялся ее успокаивать. Это заняло много времени. Она слезла с меня и легла, подогнув ноги и отвернувшись. Я смотрел на ее спину и ощущал себя сволочью.

– Не надо, – попросил я, кладя руку ей на бедро.

Она яростно отбросила мою руку.

Я накрыл ее одеялом.

Несмотря на неуместность веселья, мне стало смешно, когда я увидел нашу сцену со стороны.