Чуть пригнувшись, Дуня пошла вперед, выкрикивая имя того, ради кого рисковала жизнью и презрела свое честное слово. Но из опухшего горла наружу вырывалось одно воронье карканье. Облизнув обметанные засохшей кровью и соляной пылью губы, она, напрягши легкие, позвала снова, уже громче… Ей ответила эхом лишь острая боль в подреберье. Авдотья замолчала, переводя дух. И тут услышала стон. Не мужской. Детский.

Дуня застыла. Холодный пот выступил на лбу, снова пронзительно укололо в боку – это откликнулись на взволнованное дыхание сломанные ребра. За внезапным ошеломляющим открытием в библиотеке, за неотступными думами, как спасти семью, она совсем забыла о пропавшей девочке – Глашкиной младшей сестрице Анфиске. Сколько она уже здесь? День? Два? Что он с ней делает? Гримасничая на каждом шагу, Авдотья похромала на звук.

– Анфиска! – крикнула она с нарастающей истерикой в голосе. – Анфиска!

Даже не подняв головы, чтобы удостовериться у следующей штольни, осталась ли тут пеньковая лестница, сильно припадая на ногу, Авдотья бежала все дальше по коридору, страшась того, что увидит, но еще более того, что не успеет. Чем дальше, тем ýже становился туннель: сумрак превращался в полумрак, полумрак – и вовсе в густую тьму.

– Анфиска! Ты здесь? – Дуня, наклонив голову, оперлась ладонями на сжимающуюся вокруг стену.

И услышала тонкий голосок совсем рядом:

– Ба… барышня…

– Анфиска! – Чуть не плача от стыда и ужаса, Дуня упала на колени, ощупывая пространство рядом. И нащупала маленький лапоток, край сарафана и тонкую, как птичья лапка, ручку. – Я тут, Анфиска, тут!

– Барышня… – повторила почти неслышно та.

В кромешной темноте Дуня попыталась погладить девочку по голове. И резко отдернула ладонь: вместо прикрытой платком россыпи пшеничной косы рука ощутила совершенно гладкую кожу. Волна вязкой паники накрыла Авдотью, рыданием перехватило горло. Он побрил ее! Значит, все так и никак иначе. Все, что она напридумывала, – правда, правда, страшная правда! И Авдотья, проведшая ночь в планах спасения, вдруг со всею отчетливостью поняла: спасения не может быть, потому что не может быть прощения. Потому что этот ребенок уже подготовлен к страшному обряду, дожидается в вязком темном углу той же участи, что и ее старшая сестра. И отменить его намерений, забыть о них она не в силах. Она может только спасти эту, последнюю, Ундину.

– Ничего-ничего. – Не найдя в себе смелости гладить обритую головку, Авдотья снова сжала девочкину ручку. – Он… давно ушел?

– Давно… – тоскливо выдохнула девочка. – Уж скоро будет.