Мерю смотрел на инспектора. В своей фуфайке из голубой шерсти он походил на какого–нибудь мальчишку, лет шестнадцати, который слишком быстро вытянулся, но волосы его были почти белыми. Тыльной стороной руки Божар обмахнул стул и сел, положив шляпу на колени.

— Закрой дверь!

— Что вы еще от меня хотите? — заворчал Мерю.

Он, как обычно, закрыл на один оборот и, прихрамывая, вернулся назад.

— Вы не заберете меня снова?

Голос выдавал, что он трусил. Он оперся обеими ладонями о стол.

— Но ведь я ничего не совершил!

Божар докурил свою сигарету, которая обожгла ему кончики пальцев. У Мерю больше не было сил возражать. В течение тридцати шести часов он все отрицал, в то время как люди напротив него сменяли друг друга и обзывали его, жуя сандвичи: «Признавайся, черт побери!.. Будешь говорить!..», «Ну что это тебе даст, что ты уперся?..». Теперь у него уже не осталось больше сил. Инспектор раскачивался на стуле. Он одолел последнюю затяжку, медленно выпустил дым через ноздри и кинул свой окурок в печку. Он чувствовал себя в приподнятом настроении и был исполнен снисходительности к Мерю.

— Я посетил приют в Банё, — сказал он.

— И что дальше?

— Перечитал твое дело и все понял.

— Поняли что?

— Слушай. Когда тебя замели пять лет тому назад во время этого налета… без гроша в кармане, без документов, без ничего, то сперва подумали, что ты притворялся, будто утратил память, потому что хотел что–то скрыть…

— Это неправда… Клянусь вам, что…

— Знаю. Врачи доказали, что ты не врал.

Мерю присел на железную кровать. Он пытался понять, почему инспектор интересовался им с этой точки зрения, и начинал испытывать страх.

— У тебя в голове большая черная дыра, — продолжал Божар. — Ты больше ничего не помнишь… Ни своей фамилии, ни возраста, ни откуда прибыл… А?

Мерю вздрогнул.

— Да, мсье, — послушно сказал он вполголоса.

— Ты, может быть, еще и оставался там, в приюте Банё, если бы твой бывший хозяин Филиппон не узнал твою фотографию в одной газете.