На следующее утро Филипп зашел повидать Леу. Тот брился, сидя в пижаме, выданной больницей, перед зеркалом сержанта Иностранного легиона, с которым лежал в палате. Старик на него даже не посмотрел. Он неловко скреб кожу с каким-то неизъяснимым старанием, от которого правый глаз вылезал из орбит.

— Дайте мне, — сказал Филипп. — Вы порежетесь. Когда вам что-то надо, попросите о помощи. Садитесь.

Старик боязливо повиновался. Он не узнал Филиппа. Он так намучился, что у него дрожали руки, а губы и щеки подергивались.

— Он всю ночь разговаривал, — сказал сержант.

— Вам это мешает?

— Да нет! Но ему, кажется, здорово досталось.

Филипп помог Леу одеться.

— Хотите повидать Симону?

Никакого проблеска сознания. Старик забыл Симону. Филипп отвел его в сад, усадил в тени в шезлонг.

— Сидите спокойно, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Старик смотрел на муху, ползавшую по его руке, не делая никаких попыток прогнать ее. Вдруг с его губ сорвался дребезжащий смех. Он был немыслимо одинок, затерявшись в далеком прошлом. Филипп почувствовал себя спокойнее. И отправился к Марилене.

— Ну как ты сегодня?

Марилена уже встала. В зеркале, висевшем над раковиной, она рассматривала свое лицо.

— Страшна, как смерть, — отозвалась она. — Видел дядю?

— Да. Сегодня он не в себе, бедняга. Созрел для инвалидной коляски. Можешь не волноваться. Ну как, обдумала наш вчерашний разговор?

— Только этим и занималась всю ночь. Ничего не выйдет.

— Почему?

— Не знаю. Так мне кажется.

— Объясни.