— А кто ты такой, чтобы мне указывать?

— Оба-на! Да мы крутые, да?!

— Да я тебя на части порву, лошара!

— Н-н-на!

Кулак чемодановского кореша впечатался в скулу луневского братка.

* * *

— Пошли все вон! Волдырь, останься!

Бац — оплеуха зоновского кореша отбросила Гришку в угол.

— Ты что же, падла, делаешь?! Я тебе пацанов доверил, а ты, урод, что творишь?!

— Мирон, я не виноват! Бузу они устроили!

— Э-эх, хорошо, что вчера ты мне не попался! Я бы тебя без базара замочил! Ты же мне всю малину обосрал! — сжал пудовые кулаки Мирон.

— Дай хоть рассказать!

— Базарь!

Гришка начал рассказывать, как все было.

— …Когда мочилово началось, я тормозить всех стал. Пацаны тормознулись, а я кричу: «Кто тут у вас старший?» А тот, белобрысый: «Кони, валите на улицу, иначе мы вас тут всех сделаем!» И ствол тянет! Это в нашем же кабаке! Ну вот и пришлось его уложить, пока он наших не пошмалял! Орал: «Лошары помойные!»

— Блин, ты же их «бугра» замочил!

— А чего же он такой гнойный? В чужом кабаке — как хозяин? Баклан тупой!

— Ладно, — Мирон как-то по-новому взглянул на Гришку. Равнодушно, холодно, совершенно без эмоций. — Через час стрела с луневскими. Рамсить сам за себя будешь.

Встретились они на шоссе далеко за городом. Луневские приехали масштабно, на пяти тачках. Мирон не взял никого — Гришка, водила и пара пацанов, тех, что были вчера в кабаке.

Парфен понял сразу, что при неудаче он станет козлом отпущения. Проклиная в душе и Тарасова, и самого себя, он настраивался на разговор. За всю дорогу Мирон сказал только одну фразу: