Опять эта тягостная пауза. Как, черт побери, реагировать на нее? И разве Карл не знает, что лесть от лукавого?

– Что бы ты ни делал, береги себя, Асад. Я позвоню завтра. Спи спокойно!

И Карл положил трубку.

– Нет, я еще не ложился. Спускайся на первый этаж, я сижу в баре. Какого черта я буду спать после всех последних событий?

Голос Герберта Вебера по телефону звучал почти нормально. Но когда Асад нашел его на табурете в баре у окна на улицу, алкогольные пары от него могли бы обезвредить любую инфекцию. Глаза почти закрыты, безо всякой возможности сфокусироваться. Это был человек, который никогда раньше не терял своих сотрудников во время операции.

– Я хотел бы еще раз прочитать рапорт о допросе родителей Мустафы, – сказал Асад.

Вебер покачал головой:

– При себе у меня, сам понимаешь, нет такого документа.

Смех у него был тоненький и казался невероятным для такого крупного человека. Все сидевшие в баре покосились на него.

– А у кого есть?

Вебер поднял палец.

– Одну минуту, – произнес он и лениво порылся в карманах. – Вот, – сказал он как-то в нос и протянул Асаду свой мобильник. – Посмотри в «джимейл», пароль четыре-три-два-один, «допросмустафа».

«Джимейл» и самый распространенный пароль в мире! Этот офицер безопасности руководил расследованием?

– Это не отчет, Асад, а гораздо лучше. Это видеозапись самого допроса. Перешли его на свой адрес, а теперь закажи мне порцию коньяка. Возьми и себе тоже. Тебе, похоже, не помешает.

– Я не пью алкоголь, Герберт, но все равно спасибо.

Он переслал файл и нашел для себя тихий уголок на диване рядом со стойкой портье.

Уже через десять минут ему стало тяжело смотреть. Родители Мустафы были убиты горем. Они рвали на себе одежду и по-арабски призывали своего пророка дать им утешение. Менее двадцати минут тому назад им в дверь позвонили и сообщили о смерти их возлюбленного сына и его поступке. Это было худшим моментом в их жизни.

Асаду захотелось перемотать запись вперед, но у него было впечатление, что полицейские внесли в отчет не все, и поэтому он особенно внимательно вслушивался в слова родителей. Большей частью перевод следовал за их словами, но иногда перебивал их. Было видно, что переводчик привык к своей работе, потому что душевное состояние родителей совсем не задевало его. Когда родители снова и снова восклицали, что любят сына и горюют по нему, он это отбрасывал и говорил только то, что не было сказано раньше. Неудивительно, что люди Вебера тоже не почувствовали к ним сострадания.

Когда подошли к вопросу, с кем Мустафа общался и где мог радикализироваться, мать так затрясла головой, что платок соскользнул на плечи.