Ночь все не кончалась. При виде божественных Ильдебранды и Ховины звезды сыпались из глаз мужчин. Орландо и Мино пришлось столько раз поднять тост за свое здоровье, что постепенно они утратили способность говорить и перешли к ассоциативному искусству жестикуляции. Но все четверо застыли, превратившись в ледышки, в ту секунду, когда сильно пьяный швед с рыжей бородой, закрывавшей большую часть лица, шатаясь, забрался на стол и прогнусавил на ломаном английском, что это самая крутая вечеринка, на которой ему довелось когда-либо бывать, и поэтому в этой безграничной радости он не может сдержать слез, думая о всех тех несчастных, кому не удалось быть здесь сегодня, тех, кто сидит в джунглях, посасывая землю, потому что больше им нечего есть, и поэтому он, находясь в сентиментальном состоянии, благодаря которому его мысли чисты, как кристаллы, хочет поднять тост за тех, кто рискует своей жизнью, чтобы спасти планету от неизбежной гибели, и кто, несмотря на всю кровавость поступков, на самом деле заслуживает симпатии, а не осуждения.

– Тост за группировку «Марипоса»! – закончил он, с трудом выговаривая слова, а затем с помощью окружающих спустился со стола.

На секунду или две воцарилась полнейшая тишина, словно все собирались с мыслями, а затем раздались оглушительные аплодисменты, люди кричали и превозносили группировку «Марипоса» на всех возможных языках.

Когда Мино, Орландо, Ховина и Ильдебранда вышли из оцепенения, вызванного неожиданным тостом, никто из них не решился взглянуть на другого, опасаясь разрыдаться в открытую. Это было сильно. Так сильно, что им казалось, что все происходящее – лишь сон.

Но эта ночь была колдовской.

Юбилярам потребовалось выйти подышать. Глаза их затянуло поволокой, а слова стали совсем неразборчивыми. Все четверо незаметно покинули «Марселино» в тот момент, когда гости, выстроившись в длинную змейку, прыгали вперед и назад и вскидывали в разные стороны ноги.

Ильдебранда и Ховина подхватили юношей по обе стороны и осторожно повели их по набережной. От мягкого морского воздуха юноши ожили, глаза их прояснились, и слова начали приобретать свою форму.

– Святой Джованни, – прошептал Орландо хрипло.

– Прах отца Макондо, – пробормотал Мино.

– Зо-зоопарк Менгеле, – икнул Орландо.

– Они любят нас, – четко и ясно проговорила Ховина. – По всему миру нас любят за то, что мы сделали.

Они долго шли молча. Просто шагали вперед. Мимо скал к молу. И по нему до самого края.

Но эта ночь была не просто колдовской. В своем нерушимом единстве эти четверо несли с собой мысли, надежды и чувства всего континента, всего мира, цветущие заросли фантазийных слов и выражений слились воедино с реальностью и богатством языка, и чудеса случились.