В тот вечер папа вытащил из меня все.
Он отвел меня в кухню, усадил на стул, принес бинты и дезинфицирующие средства. И пока папа обрабатывал мое рассечение, мне пришлось выложить ему все до единой грязные подробности последних месяцев – он извлекал их из меня, словно осколки стекла из открытой раны.
– Том бил меня, – призналась я, когда папа спросил, что случилось с моим лицом.
– Я знать! – вскричал он, с такой силой ударив кулаком по столу, что на пол полетели сразу несколько использованных салфеток. Пропитанные кровью комочки ткани остались лежать у моих ног. – А в следующий миг: –
Потом стало хуже. Когда я рассказала о Паоле, на место папиных гнева и сочувствия пришли шок, смятение и отвращение.
– Вы сделать что?
Что-то в папином взгляде погасло – буквально, словно кто-то выключил свет. Словно все надежды, которые он питал в отношении меня, в один миг померкли.
– Вы сделать
Не помню точно, что я лепетала в свое оправдание – наверное, что Том заставил меня, что я находилась в состоянии шока, что она была уже мертва, когда мы столкнули сани в прорубь.
Разве это еще могло иметь какое-то значение?
Могло ли вообще что-то теперь иметь значение?
– Девочка моя, моя плоть и кровь, – всхлипывал папа. – Как же так? Разве так я тебя воспитывать? Разве я не объяснять тебе, что человеческая жизнь – нет цена?
Я больше ничего не чувствовала, внутри меня были только холод и пустота. Но признание принесло облегчение – я разделила с папой свою ношу, и мои проблемы стали теперь и его проблемами.
Папа принялся рыться в сумке Паолы, и когда среди прочих вещей он обнаружил фото малышки в надувных нарукавниках, то не выдержал и громко заплакал.
– Я звонить полиция, – всхлипнул папа.
– Нет, нельзя! Том убьет меня, в самом деле убьет! И я не хочу в тюрьму! Пожалуйста, папа, пожалуйста…
За дверью послышались шаги, а потом раздался звук ключа в замке. Через несколько секунд, не сняв ни куртки, ни ботинок, на пороге кухни возникла Мария. Из прихожей раздался голос Винсента.