Он удивился, откуда ей известно про английское Рождество. Вероятно, рассказывал тот парень из Лидса, с которым она познакомилась во время Гражданской войны.
У Гарри снова мелькнула мысль: «А были ли они любовниками? Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать шесть?»
— Значит, у вас не получится провести праздники с родителями, — произнесла София.
— Мои родители умерли.
— Как грустно.
— Отец погиб во время Первой мировой. Мать сразу после, от гриппа.
— Да, — кивнула София. — Испания не участвовала в той войне, хотя эпидемия была и у нас. Это тяжело — потерять обоих родителей.
— У меня есть тетки и дядя, а еще кузен. Он держит меня в курсе того, что происходит дома.
— Бомбежки?
— Да. Они случаются, но не такие страшные, какими их здесь рисует пропаганда.
Гарри заметил, что при последних его словах София быстро огляделась, и обругал себя за неосмотрительность. Нельзя забывать: они находятся в стране, где нужно тщательно следить за своими речами.
— Простите, — добавил он.
— Я понимаю. А еще кто-нибудь дома у вас есть? — спросила София. — Жена, например?
Гарри оторопел от ее прямоты:
— Нет. Никого. Совсем никого.
— Простите мне этот вопрос. Я, должно быть, показалась вам нахалкой. Вы, наверное, считаете, что испанские женщины не должны задавать такие вопросы.
— Я не против откровенных разговоров. — Гарри посмотрел в ее большие карие глаза. — На контрасте, в посольстве они вовсе не приняты. Пару недель назад я был на приеме у одного министра из правительства, его дочери исполнилось восемнадцать. Официоз был удушающий. Бедная девочка.
— Я из другой среды, — заметила София, выпустив клуб дыма.
— Да?
— Республиканской. Мой отец и его родители были республиканцами. Для богатых иностранцев Испания — это древние церкви, коррида и женщины в кружевных мантильях, но тут есть и совсем другие традиции. В моей семье к женщинам относились на равных. Меня растили в убеждении, что я ничем не хуже любого мужчины. По отношению к матери отец держался старомодных представлений, но у него, по крайней мере, хватало такта иногда их стыдиться.