— Чем он занимался?

— Работал на складе. По многу часов за гроши, как и я.

— Думаю, семья, с которой я познакомился, когда был здесь в тридцать первом, держалась тех же традиций. Хотя тогда я видел все под другим углом.

Он вспомнил рассказ Барбары про Кармелу и ее ослика.

— Вам, видно, нравились эти люди, — сказала София.

— Да, они были очень хорошие. — Гарри улыбнулся. — А ваши родные, они были социалисты?

София покачала головой:

— У нас были друзья-социалисты. И анархисты. И левые республиканцы. Но не все вступали в какую-нибудь партию. В партиях толковали про утопии, коммунистическую ли, анархическую, но большинство людей хотят только мира, хлеба на каждый день и уважения к себе. Разве не так?

— Так.

София подалась вперед, в упор глядя на Гарри:

— Вы не понимаете, что значил для таких людей, как мы, приход Республики. Мы вдруг стали значимы. Я получила место в медицинской школе. Мне приходилось учиться и работать в баре, но у всех было столько надежд, наконец настали перемены, появился шанс на достойную жизнь. — Она улыбнулась. — Простите, сеньор Бретт, что-то я разболталась. Мне не часто выпадает шанс поговорить о тех временах.

— Не извиняйтесь. Мне так легче понять.

— Понять — что?

— Испанию… — Он замялся. — Вас.

София опустила глаза, достала еще одну сигарету и закурила. Когда она подняла взгляд, в нем читалась неуверенность.

— Вероятно, вам придется покинуть Испанию раньше, чем вы планировали. Если Франко вступит в войну.

— Мы надеемся, что этого не произойдет.

— Все говорят, Англия даст Франко что угодно, лишь бы удержать его от войны. А что тогда будет с нами?

Гарри вздохнул:

— Полагаю, мое руководство скажет, мол, наш долг — делать все возможное, чтобы не допустить вступления Испании в войну, но… Гордиться нам особо нечем, я знаю.