Лара весело засмеялась:

— В моем супруге проснулось глубинное чувство юмора. Иногда я даже ловлюсь на его приколах.

— Ничего ты не поняла, детка. Я вообще редко шучу. Ибо сказано: «Горе вам, смеющимся, яко восплачете — забавы делают душу слабее и изнеженнее».

Лара вопросительно посмотрела на Арчила:

— Ну вот, что скажешь, Арчил? Кто сидит перед нами — Афанасий Ступин, бывший двойной агент самого кровавого восточного региона, Кабульский Иуда, или российский великомученик?

— Не надо меня задевать, детка. Мы не в Госдуме. — Набычился Афанасий. — Поп-расстрига мне понравился. Он стал моим вторым «я». Мое право выбирать. И я выберу праздник. Истинный праздник, который есть — удаление от всякого зла. Истинная радость и удовольствие — радость горняя, не житейская. Ибо грех породил печаль, а правота порождает радость нетленную…

— Браво, браво! Монолог в лучших традициях русской сцены — полное перевоплощение в изображенного персонажа… Поздравляю, маэстро! — Отари пожал Афанасию руку. — Как «актер» — «актеру».

Кривая улыбка обезобразила красивое лицо «батюшки». В оскале острых зубов мелькнуло что-то волчье. Он промолчал и отвернулся к окну.

Вернемся к Быку и Зайцу, а также к персонажу, который мне особенно дорог. — Арчил вздохнул. — Пора признаться, что Слава Лачева, а вернее, Владислава Георгиевна Каридзе — дочь моего двоюродного брата, того самого журналиста, который продал отснятые во время подавления мятежа материалы американцам. Он поднял руку на меня — брата, человека, представляющего государственную власть!

— Учитывая вашу заинтересованность, Арчил, в судьбе этой женщины, мы уделили ей особое внимание. — Ловко разрезав персик, Лара разложила кусочки на десертной тарелке «египетского» царского сервиза. — Это было совсем не сложно — ведь фигура сероглазой красотки в течении пятнадцати лет стояла между Баташовым и Тайцевым. Сразу же стало понятно, что задача столкнуть лбами Кабана и Зайца не обойдется без участия госпожи Баташовой. Арчил сказал: «Они должны сами перегрызть друг другу глотку, растоптать и утопить в скверне ненависти и страха собственную гордыню. Таких мы возьмем голыми руками».

Афанасий жестом остановил Лару:

— Это хорошо известно всем присутствующим здесь. Даже притихшему в уголке Анатолию Петровичу… Что, Толик, нелегко быть Иудой? — Он зло сверкнул глазами на сжавшегося в кресле толстяка. — Вот у тебя, лично у тебя, пузатик, я исповеди не приму. Когда получу сан, естественно.

— Прошу прощения, «святой отец», о подлинной сущности работы вашей супружеской пары я узнал не так давно. И до сих пор не в курсе идейной, так сказать, подоплеки «стамбульского дела».