— Звезданется Колька. — Сурмин обнял Дашу за плечи, легко, чуть коснулся и тут же убрал руку. — И этого костлявого шутника пришибет.

— Ап! — крикнул Эль и поднял длинные тонкие руки.

Сынок отделился от каната, ласточкой завис в воздухе, казалось, он сейчас грохнется на опилки, но старый клоун перехватил его в полете, тронул кончиками пальцев, и акробат опустился на ноги, спружинил, сделал сальто и застыл с гордо поднятой головой.

Жонглер одобрительно присвистнул и, поигрывая тростью, отправился за кулисы. Клоун, сидевший на барьере, перевернулся через голову и кубарем выкатился к ногам Эля и Сынка.

— Нормальная работа, — сказал он, похлопывая Николая по мокрому плечу.

Сынок тяжело дышал и вопросительно смотрел на Эля, который пожимал плечами, беззвучно разговаривал сам с собой, словно советовался, жестикулировал и возмущался. Длинными пальцами он брезгливо отряхнул с лица Николая пот и наконец произнес:

— Жиру и водки в тебе еще килограмма три. Работа? Да-да, работа неплохая, люди сюда, — он широким жестом обвел зал, — приходят не на работу смотреть. Ты артист? Ты шпана, ловко лазающая по канату.

Даше и Сурмину было отлично слышно каждое слово. Степан прикрыл улыбку широкой ладонью, Даша порывалась выйти в манеж, шептала возмущенно:

— Этот скелет забыли похоронить. Замучил Кольку, тот худющий стал, тень не отбрасывает.

— Ты так надрываешься, Сынок, слезу выжимаешь, публика рыдать станет от жалости. — Эль размахивал руками, призывая пустые стулья в свидетели. — На нас будут писать жалобы, что мы замучили трудовой пролетариат. Это тебя! — Он наклонился и повел длинным носом. — Пиво?

Николай, слушавший до этого спокойно, взмолился:

— Маэстро! Один стакан, чтобы не скрипели кости.

— Бутылку на двоих, — подтвердил маленький клоун. — Я боялся, он не дойдет до манежа.

— Боги! — Эль воздел руки к куполу. — С кем приходится работать? Это канат, веревка? Да, но символ, паренек. Символ! Для кого-то петля, для иного путь из пропасти. За три минуты они, — и вновь указал широким жестом на зал, — должны прожить с тобой жизнь: бороться, отчаяться и умирать, найти силы и победить. Да, ты выжмешь из них слезы, но не сочувствия к твоей тяжелой работе, а слезы радости за Человека, которому трудно, порой безысходно, но Человек… — Эль подпрыгнул и повис на канате.

Даша увидела старика, хватающегося за последнюю надежду, сейчас он сорвется, сил уже нет, и жизнь кончится. И вдруг ярость родилась в умирающем теле, он бросился вверх, казалось не касаясь каната, взлетел, парил. Неожиданно канат ожил, захлестнул артиста петлей, второй, третьей… Даша поверила, что случилось непредвиденное и толстенная веревка действительно удавит старого артиста. Он боролся, разрывая упругие кольца, вытянулся «свечой» вверх, упал обессиленный, рванулся в сторону и вытянулся параллельно земле.