— Вы что? — Даша отстранилась.

Сурмин вновь преобразился, смотрел испуганно, с надеждой, сомнением и обидой. Мол, как же так, все должно быть отлично.

— Да, Степан, — Мелентьев постучал пальцем по сердцу, — лучшие всегда погибают первыми.

Сурмин съежился, отошел в сторону, только сейчас почувствовал, как устал и что теперь все ему безразлично, никакой радости нет. Даже безучастно сидевший в кресле Корней не вызывал никаких эмоций. Ну, взяли наконец Корнея, еще одним преступником меньше. Ну и что?

Мелентьев рывком поставил Корнея на ноги, взглянул равнодушно. Сбылась мечта его жизни: Корней взят на деле, стоит в наручниках… И неожиданно Ивану Ивановичу Мелентьеву, человеку достаточно образованному, всегда гордившемуся своей выдержкой, захотелось ругаться, матерно и вычурно ругаться, кричать и вообще безобразничать. Разве стоило ради этого жить? Он отвернулся и тихо сказал:

— Уберите… в машину.

Два молоденьких милиционера, скрывавшие свое любопытство, прошли нарочито спокойно, взяли Корнея под руки, излишне крепко, и вывели.

Круглая чаша цирка была пуста, лишь в проходе у арены да на первых рядах виднелись одинокие фигуры.

Жонглер, наблюдая за репетицией, автоматически вертел трость, которая, словно живая змея, обвивала его талию, переползала на шею, падала к ногам и вновь пропеллером появлялась между пальцами.

Пожилой человек с усталым добродушным лицом, одетый в залатанное трико, сидел на мягком барьере арены, подогнув под себя ноги.

На свободно висевшем над ареной канате работал Коля Сынок. Под канатом стоял, сверкая полированной головой, некогда знаменитый клоун Эль-Бью. Он был и режиссер-постановщик, и тренер, сейчас страховал Колю, который работал на четырехметровой высоте без лонжи.

Даша и Сурмин сидели в креслах второго ряда. Сурмин смотрел на Сынка с легкой улыбкой, так взрослый наблюдает за любимым ребенком, была в этой улыбке и гордость, и снисхождение.

— Даша, — Сурмин легко дотронулся до плеча девушки, — и такой талант могли залить водкой, марафетом оглушить и сгноить на тюремных нарах.

Даша не ответила, она смотрела на руки Сурмина, некогда страшные руки убийцы Хана, сейчас просто сильные и усталые руки рабочего человека. Даша осторожно провела пальцами по его твердой ладони.

— И металл не беру, а не проходит, — отвечая на мысли девушки, сказал Сурмин.

«Боже мой, — думала Даша, — как же я раньше не обращала внимания. У него же вековые мозоли. А я хотела его убить… У курносого начальника были шрамы на сердце, и он умер».

С каждым часом, который отделял Дашу от дня смерти Воронцова, девушка острее чувствовала несправедливость происшедшего. Тоска и вина накатывали на нее, казалось, что она под водой и светлый мир там, наверху, все удалялся. И уже не вынырнуть, не хватит дыхания и сил и, главное, жажды жизни. «В угол загнанные, и в каждом хорошее есть», — вспомнила Даша. И знал, что на краешке стоит… Даша так прикусила губу, что во рту стало солоно.