— Не очень я похож на героя, борющегося за справедливость?

— Ты не меняешься, Карл, таким ты был и в лагере.

— Вот именно. — Карл вздохнул, снял очки, провел пальцами по глазам и сжал переносицу. — Но ведь кое-что за эти двадцать шесть лет изменилось. — Он невесело усмехнулся.

Карл вспомнил, каким Сажин был в лагере. Знаменитость! Его даже показывали гауптштурмфюреру — единственный однорукий. Кто же мог еще одной рукой выполнить норму? Из всего барака Миша был, пожалуй, самый злой. У иных на злость не хватало сил и мужества. У Миши не хватало руки…

Добрым лицо Михаила нельзя назвать и сейчас, но в нем спокойствие и уверенность. Карл понимал, что даже Михаилу нельзя полностью открыться. Он не поймет. Ему не надо искать фашистов, в России имеются хорошие специалисты, Михаил спокоен. У него другие заботы и другие дела. С него сняли это бремя, и он свободен. Наверное, он считает, что Карл все еще мстит и увлечен таким паскудным делом.

— Все ищешь, ездишь? — спросил Сажин.

— Езжу, Миша. — Карл кивнул. — Ева сердится, мальчики от рук отбились. — Он махнул ладошкой. — Ты-то как? Все еще не женился?

— Некогда. Но детей у меня хватает. Я тебя познакомлю, Карл. У меня такие ребята…

— Да-да. — Карл поправил очки. — Женщины любят высоких и здоровых…

В дверях мелькнула черная мокрая шевелюра Кудашвили.

— Роберт! — позвал Сажин. — Ты почему без шапки?

— Извини. — Роберт достал платок и вытер голову. — Не бойся, я не простужусь.

— Знакомься, Карл. Роберт — мой старший. Когда мы с тобой познакомились, Роберту было семь лет.

— Какой большой. — Карл встал и подал Кудашвили руку. — Здравствуй!

— Здравствуйте. — Роберт осторожно пожал протянутую руку и поклонился.

По лестнице скатился Шурик. Сажин подтолкнул его к Карлу:

— А когда родился Шурик, наш барак, Карл, уже переоборудовали в музей.

Карл пожал Шурику руку, взглянул на часы и заторопился.

— Извините, друзья. У меня сегодня еще деловая встреча. Миша, завтра в двенадцать на старом месте.

— Хорошо, Карл. Привет Еве и мальчикам.