Он вышел наружу, вдохнул влажный воздух и зажег сигарету. Монах, прогуливавшийся по мощеной дорожке, увидел гвардейца и с улыбкой подошел к нему.

— Много лет я предавался такому же пороку, но уже давно бросил, и с тех пор еда кажется мне вкуснее.

— Мне тоже не помешало бы, — ответил Ногейра, медленно направляясь вместе с собеседником к воротам, — но у меня не хватает силы воли.

— Следуйте моему примеру: усердно молитесь, и Господь вам поможет.

Они прошли мимо гаража. Двери были открыты, и лейтенант скользнул взглядом по стоящим внутри автомобилям.

— Думаете, Богу есть до этого дело?

— Отцу нашему до всего есть дело, как до великого, так и до малого. — У монаха зазвонил мобильник, он извинился и ответил на вызов.

Гвардеец кивнул и заглянул в гараж. Там стояли трактор, мопед, серый «Сеат Кордоба» 1999 года выпуска и небольшой белый пикап с вмятиной на переднем крыле. Ногейра обернулся, чтобы кое-что спросить у монаха, и увидел, что выражение лица его спутника изменилось. Тот говорил по телефону и смотрел на окно второго этажа, где виднелась фигура настоятеля, наблюдавшего за лейтенантом, прижав к уху мобильник. Монах дал отбой, подошел к гаражу и опустил подъемные ворота до самой земли. Когда он повернулся к гвардейцу, от былого радушия не осталось и следа. Монах сказал:

— Я провожу вас к выходу.

* * *

Когда Ногейра ответил на звонок, Мануэль услышал в его голосе нотки нерешительности. Что ж, вполне ожидаемо. Об этом говорил Лукас, да писатель и сам знал: за исповедью очень часто следуют стыд и раскаяние. И не собственно из-за покаяния, а из-за опасений, что поспешил, выбрал не того человека или открыл секрет, который хоть и давит своей тяжестью, но не дает чувствовать себя уязвимым. Ортигоса подозревал, что, когда действие алкоголя прекратилось, как и возникшие вместе с ним теплые чувства, лейтенант пожалел и о том, что был слишком откровенным, и уж совершенно точно о том, что пригласил писателя на ужин.

Мануэль решил обойти больную тему и спросил:

— Как прошел визит в монастырь?

И буквально почувствовал облегчение собеседника, который ответил в своей обычной уклончивой манере:

— Это как посмотреть.

Ортигоса улыбнулся и приготовился терпеливо слушать.

— Настоятель не хотел мне ничего рассказывать, но, как ни пытался все отрицать, многое прояснилось. Он сказал, что рассердился из-за того, что племянник вытащил у него деньги из бумажника. Я уверен, что это ложь. Дядю не волнует, что Тоньино пропал, словно такое уже не впервой. Но самое интересное началось, когда я предположил, что в монастырь приезжал Альваро. Приор это отрицал, как и то, что общался с ним по телефону. Но когда я сказал, что у нас есть распечатки звонков, память к нему быстро вернулась и он признал, что сеньор де Давила действительно контактировал с ним, якобы для того, чтобы исповедаться, но так этого и не сделал.