Мне было крайне любопытно, что такое явится из леса по причине содеянного; а поскольку видел я тот лес – а ты, кроткий мой читатель, не видел, – я отлично понимал, что явиться может что угодно. Спрашивать Сфинкс было бесполезно – она редко открывает тайны, под стать своему возлюбленному Времени (и боги все пошли в нее), и пока она не в настроении, она откажет наотрез. Так что я принялся потихоньку смазывать замок маслом. Этим немудрящим действом я тут же завоевал всеобщее доверие. Не то чтобы труды мои имели смысл – смазать замок следовало давным-давно; но увидели, что я проявляю интерес к тому, что казалось жизненно важным. Все столпились вокруг меня. И принялись расспрашивать, что я думаю об этой двери и видал ли я получше? а похуже? – а я рассказал обо всех ведомых мне дверях и заверил, что двери Баптистерия во Флоренции[18], несомненно, лучше, а вот двери, изготавливаемые одной строительной фирмой в Лондоне, не в пример хуже. А потом я спросил, что же такое грядет к Сфинкс по причине содеянного. Поначалу все упрямо молчали, и я перестал смазывать дверь; тогда мне, так и быть, объяснили, что грядет архиинквизитор леса, дознаватель и мститель за всех лесных обитателей; по рассказам о нем у меня сложилось ощущение, будто на самом деле персонаж этот – что-то вроде безумия, которое нисходит и полностью накрывает собою отдельно взятое место, своего рода белый туман, в котором разум не выживает; вот чего все страшились, лихорадочно теребя замок прогнившей двери; а в случае Сфинкс это был не столько страх, сколько просто-напросто предвидение.

Дом, где живет Сфинкс

Надежда, за которую все отчаянно цеплялись, была лучше, чем ничего, но я-то ее не разделял; со всей очевидностью, то, чего они страшились, напрямую следовало из содеянного – это было видно скорее по обреченности в лице Сфинкс, нежели по всей этой жалкой суматохе вокруг двери.

Зашуршал ветер, полыхнули высокие свечи, всеобщий страх и глухое молчание Сфинкс нагнетали атмосферу еще ощутимее; нетопыри беспокойно метались во мраке на ветру, пригибавшем пламя свечей совсем низко.

И тут послышались пронзительные вопли – вдалеке, затем поближе: что-то надвигалось на нас с жутким смехом. Я опрометчиво ткнул пальцем в злополучную дверь; палец глубоко ушел в прогнившую древесину – я понимал, что дверь не выстоит. Наблюдать за всеобщей паникой мне было недосуг; я подумал о черном ходе, ведь даже лес казался предпочтительнее. Одна только Сфинкс сохраняла невозмутимое спокойствие, она напророчила и, верно, провидела собственную участь, так что уже ничто не могло ее потревожить.