Вот уже три дня индейцы шли по этому узкому уступу

А идти вызвался Смеющийся Лик; он собрал тридцать храбрецов, вооруженных томагавками и луками, и повел их на Лому; уцелело только четверо, но зато они везли на муле добычу из Ломы. Им достались четыре золотых идола, сотня изумрудов, пятьдесят два рубина, тяжелый серебряный гонг, два малахитовых бруска с аметистовыми ручками – курильницы для религиозных празднеств, четыре кубка высотой в фут, и каждый выточен из цельного кристалла розового кварца; маленький ларчик, вырезанный из двух алмазов, и (если б индейцы только знали!) пергамент с проклятием жреца, начертанным на неведомом языке. Рука умирающего незаметно подбросила свиток в мешок с добычей.

С обоих концов узкого страшного уступа надвигалась третья ночь; она обрушивалась на путников сверху, с горных высот, и неслышно подбиралась снизу, из глубин пропасти, – третья ночь с тех пор, как огонь поглотил Лому, а четверо ушли прочь. Еще три дня утомительного пути – и они с победой вернутся к родным вигвамам, и однако ж внутренний голос подсказывал: что-то пошло не так. Мы – те, что сидят по домам и опускают жалюзи и захлопывает ставни с приходом ночи; те, что пододвигаются поближе к камину, когда ярится ветер; те, что регулярно молятся в привычных храмах, – мало знаем о демоническом облике ночи, когда она полнится проклятиями разгневанных языческих богов. Вот такая ночь выдалась и теперь. И хотя на горных вершинах кудрявые облака праздно покоились в неподвижности, однако ж в глубинах пропасти уныло встрепенулся ветер и завозился, постанывая, поначалу разнесчастный и исполненный скорби; но потом, когда с жуткой тропы сошел день, в голосе ветра отчетливо послышалась угроза – все громче и громче звучала она, и вот с громким, протяжным воем пришла ночь. По небу скользили тени, то и дело затмевая звезды, а затем стремительно сгустился туман, как если бы вдруг потребовалось срочно что-то содеять и поскорее бесследно спрятать концы – а, по правде сказать, так оно и было.

В том стылом тумане четверо рослых индейцев помолились своим тотемам, затейливым деревянным истуканам, приставленным охранять далекие уютные вигвамы; надо думать, в эту самую минуту на лицах тотемов плясали блики огня, а слух услаждался рассказами о войне. Индейцы остановились на тропе, и помолились, и стали ждать знака. Ведь тотем человека может носить, например, обличье выдры, и если ему помолиться, а тотем благоволит своему человеку и за ним приглядывает, то сей же миг послышится звук вроде тех, что издает выдра, пусть даже это просто камешек упадет сверху на другой камень, и звук этот послужит знаком. Далекие тотемы четырех индейцев имели обличье кролика, медведя, цапли и ящерицы. Четверо ждали – но никакого знака не последовало. Ветер так шумел и грохотал в пропасти, что никакие звуки не походили ни на топоток кролика, ни на рык медведя, ни на скрипучий крик цапли, ни на шуршание ящерицы в травах.