Я пролезаю через дыру в изгороди. Наш дом выглядит как обычно. На первый взгляд. Внутри же — сплошные травмы. Beyond repair[29].

Я захожу в дом. Оскар в своем кресле сидит посреди гостиной.

— Я взяла список имен в Министерстве иностранных дел, — говорю я. — Ты должен был возглавить силы безопасности. Ты должен был по заданию Министерства обороны следить за Хайном.

— Они никогда не доверяли ему.

Он двигает маленький джойстик, и электрический стул едет к входной двери.

— Когда нас заберут?

— Если вас заберут.

На круглом столике почему-то лежит распечатка обложки «Time». Теперь уже с трудом можно понять, кто там, на пожелтевшей и выцветшей фотографии.

— На самом деле, во всем этом вы никогда не играли какой-то роли, Сюзан. Отдельный человек и отдельная семья никому не интересны. Это может оказаться преимуществом. Та буря, которая сейчас поднимется, сметет в первую очередь тех, кто наиболее заметен.

Я подхожу к нему.

— Ты упустил свой шанс, — говорю я.

Становится понятно, почему он так хорошо изображал бездомного пьянчужку. В нем точно есть что-то от такого бездомного.

Я провожу рукой по его щеке. Ощущение такое, что гладишь землю — сухую, потрескавшуюся.

Я закрываю глаза. Когда я открываю их, его уже нет. Он исчез вместе со своим креслом.

Я сажусь за стол. Входят Тит и Харальд, они кладут передо мной картонные коробки с пиццей. Накрывают на стол.

Мы едим безвкусную пищу. Через десять минут к дому подъезжает машина скорой помощи, двое мужчин помогают Лабану войти в дом. Он опирается на костыль, на лице у него по меньшей мере два десятка швов.

— Люди Хайна пытались остановить меня, — говорит он. — У них ничего не получилось.

Перед ним на стол ставят пиццу и колу. Ему приходится отказаться и от еды, и от питья: раны, очевидно, есть и во рту. Я наливаю ему воды.

— Оскар был здесь, — говорю я. — Он считает, что у нас есть надежда.

Я поднимаюсь и беру ключи от машины. Они ни о чем не спрашивают.