– Куда ты? – Он поспешно загородил мне дорогу. – Не дури. Я никуда тебя не отпущу. Если не хочешь, ничего не будет. Просто ляг и отдохни. Но не уходи.

В его тоне все еще звучали властные, хозяйские интонации, но – я отчетливо слышала это – с каждой секундой они ослабевали, делаясь неестественными, ненатуральными и оттого жалкими.

И сам Толик тоже вдруг показался мне жалким. Я подумала, что, в сущности, он давным-давно не такой уж больной, как я привыкла считать – не более, чем Маринка, Людка, Влад, я сама. А между тем корень моей фанатичной привязанности к нему крылся именно в этом заблуждении, в слепой уверенности, что Толик страдает, как никто другой, и потому достоин вечного прощения и сочувствия.

Но сильные духом не требуют для себя жалости и снисхождения!

Я поняла это только теперь, внезапно и молниеносно, будто с моих глаз упала плотная пелена, обнажив истинную суть происходящего. Словно я очнулась от долгого, тяжкого сна, главным героем которого был Толик.

– Отойди, – попросила я его. – Просто отойди, и все. Расписки больше нет, я ухожу.

– Но почему? – Он недоуменно смотрел на меня прекрасными и холодными глазами-льдинками. Заколдованный мальчик Кай, которого наивная девочка Герда пыталась спасти, растопив своими слезами сердце, обращенное в кусок льда.

Ей это удалось – отчасти, – но почему в сказке совсем иной конец?

– Потому что в нашей сказке другой конец, – сказала я.

Толик ошалело и дико помотал головой. Он ничего не понял, просто не мог понять. Я осторожно обошла его сбоку, стараясь не коснуться – мне казалось, если я дотронусь до него, то заражусь отвратительной, скользкой, как уж, жалкостью. Заболею ею сама и заражу сидящего во мне червячка.

– Пожалуйста, не уходи, – попросил Толик. – Пожалуйста. Я не смогу. Дай мне шанс… хотя бы иногда…

Это было грустно и узнаваемо. Это говорила я сама – когда еще спала и не носила под сердцем крохотный росточек мироздания.

Не оборачиваясь, я покачала головой. Хлопнула дверь.

25

За время моего отсутствия улица ожила. Даже странно было, что какие-то двадцать минут могут так неузнаваемо изменить окружающий мир.

Пространство вокруг наполнилось ярким солнечным светом и многолюдным гулом.

«Мицубиси», поблескивая стеклами, сиротливо стояла в углу двора. Я, не оборачиваясь, прошла мимо нее.

Я шагала по тротуарам, по полосатой зебре пешеходного перехода мимо мигающего разноцветного глаза светофора, по лентой вьющемуся скверу, и чем дальше уходила от Толикова дома, тем легче и радостней становилось у меня на сердце.

Хотелось разбежаться и взмыть вверх, в звонкую апрельскую синеву.