– Меня?

– Вы Карина?

– Да.

– Вас. Очень спокойно и осторожно, пожалуйста. И помните, на счету каждая минута.

– Но ведь она жива! – закричала Карина. – Кровотечения нет! Почему же она должна умереть? Вы можете ошибаться.

– Можем, – устало произнесла женщина. – Но, как правило, в таких случаях ошибаются редко.

Лифт дернулся и остановился. Карина вслед за врачихой вышла в пустой, пахнущий хлоркой коридор.

На нее надели халат, повязку. Дверь распахнулась, и она оказалась в большой, ослепительно-ярко освещенной палате. Наверху надрывались белые лампы, посередине стояла высокая блестящая кровать.

На мгновение Карине показалось, что она смотрит знакомые кадры из фильмов. Она сотни раз видела такие палаты по телевизору, капельницы, груду резиновых трубок, сверкающие инструменты на столике в углу.

Но это был не фильм. На высокой кровати, под простыней лежала Леля, опутанная трубками и иглами, ее Леля, с мучнисто-белым лицом, на котором отчетливо проступали веснушки, с заострившимся носом и лиловыми губами.

Карина тихонько подошла к кровати. Лелины веки дрогнули.

– Лелечка, – прошептала Карина, – Леля, милая! Держись, пожалуйста. – Она тихонько всхлипнула.

– Плакать нельзя, – на ухо ей сказала врач. – Иначе придется уйти. Ей каждый вздох сейчас труден. Возьмите себя в руки.

Карина кивнула, глотая слезы.

Леля смотрела на нее из-под полуопущенных ресниц, губы ее беззвучно шевелились.

– Ты что-то хочешь?

– Нет… ничего. Хорошо… что ты здесь.

– Ты поправишься, – как можно тверже произнесла Карина. – Обязательно поправишься, слышишь?

Леля едва заметно качнула головой.

– Почему ты не сказала мне правду? Тебя хотели положить в больницу, зачем ты отказалась?