Она направилась к дивану, и двое поднялись ей навстречу. Пока миссис Помфрет представляла их, Фокс заметил, как рука Доры дернулась и замерла в нерешительности. Он протянул свою ладонь и обнаружил, что пожатие, несмотря на застенчивость, было твердым. Щеки девушки были не такими округлыми, как запомнил Фокс, но, приняв во внимание, что Дора совсем недавно пережила серьезное потрясение, он был готов согласиться с замечанием Диего о ее возвышенной красоте. Фокс пожал руку Теду Гиллу, отсутствующий и чуть раздосадованный вид которого демонстрировал, что его отвлекли от приятного и важного занятия.

– Он напоминает мне, – призналась миссис Помфрет, – одного норвежского тенора, с которым я познакомилась в Женеве в двадцать шестом. Представьте, его кадык ходил ходуном во время пения.

– Это не про меня, – рассмеялся Генри Помфрет. – Видимо, я скорее напоминаю ей крокодила, с которым она свела знакомство в Египте в двадцать восьмом. Этот камень был в твой огород, Гилл.

– Косоглазого малютку-крокодила, – с ласковым ехидством уточнила его жена. – А тот норвежский тенор, его звали… Да, Уэллс, в чем дело?

К ним подошел мужчина средних лет с нахмуренными бровями и усталым взглядом.

– Телефон, миссис Помфрет. Звонит мистер Барбинини.

– О боже! Снова в драку! – воскликнула миссис Помфрет и поспешила прочь.

– Не желаете ли выпить? – предложил муж. – Дора?

– Нет, благодарю.

Гилл тоже отказался, но Фокс признал, что глоток чего-нибудь ему бы не помешал. Выяснилось, однако, что в комнату для приемов в это время дня напитки не подаются. Во всяком случае Фокса провели через гостиную поменьше, по коридору, за угол, в уютную маленькую комнату с кожаными креслами, радиоприемником, книгами…

Помфрет подошел к барному шкафу с холодильником и достал из него все необходимое. Фокс, оглядевшись, приметил сан-де-бёф[22] лян-яо в угловой стеклянной витрине, а на столике у стены – большую низкую вазу с персиковыми цветками. К этой последней он и подошел, чтобы внимательно ее осмотреть. Из-за спины до него донесся голос Помфрета, пожелавшего узнать, нравятся ли ему вазы.

– Эта конкретная – очень, – сказал Фокс.

– Неудивительно, – раздулся от гордости Помфрет. – Это же Сюаньдэ![23]

– Очевидно, вам они нравятся?

– Я их обожаю!

Взглянув на лицо Помфрета, Фокс убедился, что на нем отражена та же неподдельная искренность, которая прозвучала и в голосе. Такое лицо даже располагало к себе, хотя на первый взгляд Фокс счел его непривлекательным: широкий рот диссонировал с довольно острым носом, а беспокойные серые глаза казались слишком маленькими по сравнению с нависшими над ними бровями.