И Эдмон бросил:

— Я сожалею…

Не то что Детриво, который заранее приготовил свою маленькую речь и с видом кающегося грешника шпарил ее наизусть: «Я сожалею о том, что я сделал, и стыжусь, что покрыл позором свою семью, где видел только добрые примеры… Прошу простить мне все то зло, которое я мог причинить и причинил… я… я…»

Еще целый час длилось заседание, уже при желтоватом свете больших ламп, освещавших только трибуну; в углах, как в церкви, залегла густая тень, и лишь отдельные лица светлыми пятнами выступали на общем темном фоне.

Анжель в комнате для свидетелей обливала грязью семейство Лурса, пронзительным голосом сообщала желающим мерзкие истории о папаше, о дочке и даже о Карле, которая хмуро забилась в уголок.

Когда публика стала расходиться с тем характерным шарканьем, какое обычно раздается в церкви после окончания торжественной мессы, каждый с удивлением, как что-то незнакомое, ощутил за стенами суда привычный уличный воздух, свет уличных фонарей, знакомые шумы, скользкие мостовые, автомашины, прохожих, продолжавших жить мирной будничной жизнью.

Джо Боксер поплелся за Лурса:

— Ума не приложу, куда она могла деться! Я повсюду ее искал. Не удивлюсь, если она вообще смоется… А вы что на этот счет скажете? По-моему, до сих пор все шло не особенно скверно?

Карла на обратном пути забежала в магазин купить что-нибудь к обеду, так как не успела ничего приготовить. Весь дом пропитала тишина, звонкая пустота.

Они не знали, что делать, за что взяться. Они уже отключились от судебного процесса, но еще не включились в обычную жизнь.

Николь села обедать. Несколько раз Лурса ловил на себе взгляд дочери, и, хотя он догадывался, о чем она думает, он предпочитал, чтобы она не заговаривала с ним.

Ибо уже давно ей случалось вот так поглядывать на отца, с любопытством, с каким-то иным, пока еще робким чувством, которое не было целиком благодарностью, не было еще любовью, но которое можно было бы определить как некую смесь чувств, где преобладает симпатия, а возможно, и восхищение.

— Что вы будете делать нынче вечером? — спросила она, вставая из-за стола.

— Ничего… Пойду лягу.

Это была неправда. И Николь слегка встревожилась. Он знал, что она встревожена и чем именно встревожена. Но не мог же он ни с того ни с сего пообещать ей, что бросит пить!

К тому же ему было необходимо выпить в одиночестве, запереть дверь, покурить, помешать в печурке, необходимо было садиться, вставать, ворчать, растрепать бороду и шевелюру.

Он слышал, как Николь трижды подходила к двери кабинета, чтобы послушать, чтобы успокоиться.