Он поглядывал на человека, затиснутого напором толпы в дальний угол; тот с трудом сохранял равновесие, стоя на цыпочках за плотными рядами адвокатов в мантиях.

«…отец родился в Батуме в…»

Ведь это же занесено в дело! В папке Люска… Люска-отец родился в Батуме, у подножия Кавказских гор, в городе, где смешалось двадцать восемь различных национальностей. Что носили его предки — шелковый халат, феску или тюрбан? Так или иначе, наступил день, когда он покинул Батум, как раньше его отец покинул, вероятно, какой-нибудь другой край. Когда ему было лет десять, семья жила уже в Константинополе, а два года спустя — в Париже, на улице Сен-Поль!

Он был смуглый, маслянистый, почти липкий. А его отпрыск, конечный продукт этого брожения, Люска-младший, топтавшийся у барьера, был рыж, и курчавая его шевелюра окружала голову наподобие нимба.

— Я познакомился с Эдмоном Доссеном как-то вечером, когда играл на бильярде в пивной на площади Республики.

Можно поручиться, что председатель тоже ломает себе голову над вопросом, каким образом смиренный Люска, продавец-зазывала «Магазина стандартных цен», мог втереться в блестящее окружение Эдмона. Знатные вельможи нуждаются в придворных. Доссен был своего рода знатным вельможей, и преклонение этого рыженького уроженца Востока, должно быть, льстило его барству. Тот смеялся, когда требовалось смеяться, все одобрял, вился ужом, улыбался, сносил любые капризы Эдмона…

— А когда это было?

— Прошлой зимой…

— Повернитесь к присяжным, не бойтесь… Говорите громче…

— Прошлой зимой…

Лурса нахмурился. Пожалуй, добрых пять минут он глядел на отца, оттиснутого вглубь зала, думал только о нем, пытался перечувствовать все…

Потом с таким видом, будто его только что разбудили, Лурса нагнулся к Николь и шепнул ей несколько слов. Пока она рылась в папках, адвокат смотрел на молодого Люска, удивляясь, что допрос еще не кончен, и старался определить или угадать, как человек, опоздавший к мессе, что же сейчас происходит.

— Верно, — подтвердила Николь. — Это как раз вы заставили вызвать его в суд…

Лурса поднялся. Не важно, что он прервал чью-то фразу.

— Прошу прощения, господин председатель… Я установил, что в зале есть свидетель, которого еще не заслушивали…

Понятно, все взоры устремились в зал. Публика завертелась на скамейках, оглядывая собственные ряды. И самое удивительное было то, что отец Люска со своими кроткими, испуганными глазами тоже обернулся вместе со всеми прочими, делая вид, что речь идет не о нем.

— Кого вы имеете в виду, мэтр Лурса?

— Эфраима Люска-старшего… которому полагалось бы находиться в комнате свидетелей.