– Вы зря так, Зоя Павловна. – Солдатов скрыл раздражение. – Здесь не кино. Воровские слезы вытирать – не наша обязанность, и даже не кинозрителей. Над вашим мужем гром громыхал уже дважды. Он сам свою жизнь рушил и другим ее портил…

– Зачем же вы так бьете лежачего? Вам легко судить… Наступила короткая пауза. Раздражение прошло, и Солдатов даже посочувствовал этой женщине, а она, поджав губы, обиженно покачав головой, сказала:

– Вы не поймете меня. Чужое горе – не свое. На него со стороны смотреть всегда легче. Но я сейчас не о нем, не о Шахове. Я о себе. Вчера ваши сотрудники во время обыска все вещи мои описали. Это же незаконно.

– Проверим. Вы с Шаховым давно живете?

– Несколько лет.

– Сколько?

– Седьмой год.

– А что ворует, знали?

– Нет.

– И не догадывались?

– Не знаю… – Она опустила голову, вспомнив, что уже через год после возвращения из колонии он принес ей около пятисот рублей и золотой кулон на цепочке… – Нет, не знала и не догадывалась, – твердо проговорила Медвецкая. – Он все эти годы работал, даже грамоты получал. Работал же…

– Получал, но на добро добром людям не ответил, хотя и сам, казалось бы, нравственно отстрадал. Он совесть в себе убил…

Солдатов обратил внимание на ее слова «не знаю». Уклончивым был ответ на его прямой вопрос: догадывалась или нет? И он решил задать еще несколько вопросов, проверить ее, так сказать, на точность.

– Он пил часто?

– Вначале да. Последние два года редко. «Ответила точно», – подумал Солдатов.

– Не обижал вас?

– Нет.

– А шрам этот давно?

– Этот? – Медвецкая потрогала бровь. – Да.

– В самом начале. Когда вернулся. К нему тогда девчонки лезли из старой компании. Из–за них это…