— Дядя, мне страшно!..

С этого все и началось. Подвал превратился в страшное место, где ребенку делались внушения. Неуклонно и методически Щерев воспитывал в нем зверя, чтобы, когда придет время, направить его против своих противников. Из кошмара этой постоянной дрессировки Кирилл запомнил только одно: он обязан отомстить за смерть своих родителей.

«Ты должен стать мстителем, — учил его дядя. — Как меня они не смогли разоблачить до сих пор, так и о тебе никто не должен знать: кто ты, где действуешь и во имя чего. У нас пока нет сил для открытой борьбы, но мы должны нагнать на них ужас, чтобы они дрожали перед нами даже во сне. Тогда и народ заговорит! Тогда он последует за нами...»

...Кирилл удивился, увидев, что руки его не прикованы к железным кольцам на полу и нагайка не гуляет по его спине, как это обычно бывало. Только прожектор стоял почти у самого его лица и слепящий свет до боли резал глаза.

— Ты забыл, почему жив до сих пор? — донесся до него голос дяди.

Кирилл не ответил, только попытался прикрыть глаза рукой.

— Я был уверен, что ты уже почувствовал свою силу.

«Ты сильный! И душа у тебя сильная, и рука. А твои устремления... Всегда, когда ты со мной, я ощущаю, как взлетаю над землей вместе с твоими мыслями, твоими мечтами», — вспомнил он шепот Венеты, и боль в глазах будто стала меньше мучить его, а цементный пол показался теплее и повеяло запахом земли.

— Теперь мне уже не нужно ни бить тебя, ни уговаривать. Приговор будет один: за предательство — смерть, за продолжение нашего дела — жизнь. Выбирай! Я не тороплюсь!

Кирилл жалел теперь, что не дождался вечера в каком-нибудь баре. Там он еще раз подумал бы над тем, как сохранить и укрепить то, что могло сделать его человеком, а не инструментом в руках другого. Он мечтал о свободе. Жаждал любви, дружбы, доверия. Неужели из-за того, что предопределил ему дядя, он до конца жизни будет лишен всего человеческого?

— Где ключ от квартиры полковника Дамянова? — спросил после паузы Щерев.

— В кармане брюк, — после паузы ответил Кирилл.

— А ты уверен, что все еще не проболтался о чем-нибудь той бабе?

— Уверен. — Кирилл вспомнил глаза Венеты, какими они были в то утро, застывшую в них тревогу и свое собственное решение рассказать ей обо всем.

«Другого пути у меня нет. Только она... Разве этого недостаточно, если веришь одному человеку, готов отдать ему все, чтобы превратиться вместе с ним в единое целое? Нужно ли мне что-нибудь еще? Ничего, ничего... — Кирилл поднялся. От удара у него болели грудь, голова, но об этом он даже не думал. — Один пистолет, и дорога для меня будет открыта».