Когда господин Шао кивнул, он помахал рукой и сказал:

– Увидимся позже!

Пока охранник разговаривал с господином Шао, Хан и Ду тихо стояли в стороне. Они попрощались с Шао и ушли вместе с охранником. Задержавшись из-за пропажи ключей, вернулись в свой блок только после наступления темноты, когда другие заключенные уже сидели в столовой.

От еды остались лишь жалкие крошки. Тем не менее поесть было необходимо, чтобы набраться сил перед ночным марш-броском.

Хан и Ду кое-как наскребли себе ужин и сели в укромном уголке. Пин за ними украдкой наблюдал. Вероятно, волновался из-за их опоздания, однако объяснения пришлось отложить.

Хан и сам еще не все понял.

– Ты спрятал ключи? – спросил он.

Ду кивнул и продолжил жевать. Проглотив еду, он пояснил:

– Если б господин Шао остановился у озера, часовые определенно заметили бы грузовик, тем более что машины обычно не подъезжают к тюрьме просто так. Лучше пусть он подождет на территории. Он будет внимательно следить за главным зданием. Сигнал – флагшток опускается. Господин Шао притворится, что нашел ключи, и поедет встретить нас у озера. Долго стоять не будет, так что часовые не должны ничего заподозрить.

Хан восхищался скрупулезностью Ду и втайне злорадствовал. Едва ли Ду проживет достаточно долго, чтобы добраться до крыши и опустить флагшток. Вся его скрупулезность напрасна.

Смотреть новости не хотелось, и они вернулись в камеру. Наступал решающий момент.

Хан объяснил Пину, почему они с Ду опоздали.

– Значит, ничего не случилось? – спросил Пин.

– Ничего, – заверил Ду.

Пин вздохнул с облегчением.

Через полчаса в свои камеры начали возвращаться и другие заключенные. Наконец дежурный пришел провести перекличку и запереть дверь. Четверо заключенных из камеры 424 старались вести себя как обычно. Вечером они говорили о погоде и еде – словом, на безобидные темы. За множество бессонных ночей товарищи уже обсудили план до мельчайших деталей, так что оставалось только ждать.

После отбоя все легли на свои койки и пролежали в тишине часа три. Темнота сгущалась, и голоса из соседних камер постепенно стихали.

Наконец, под шум дождя и завывания ветра, Пин сказал:

– Пойдем.

Его голос звучал чуть громче шепота, однако, казалось, вспорол мертвую тишину.