Жилец соответствовал комнате. Он выглядел даже излишне опрятно. Молодой человек, пожалуй, немногим старше двадцати, как показалось Дэлглишу. На нем был чистый бежевый свитер под горло с аккуратно подвернутыми на одинаковую длину рукавами, воротничок очень белой рубашки выпущен наружу. Его вылинявшие, но без единого пятнышка джинсы были явно как следует выстираны и отглажены. На каждой штанине — аккуратная стрелка, а концы подвернуты и тщательно подшиты. Все это как-то странно не вязалось с его непритязательным одеянием. На босых ногах кожаные сандалии с пряжками, какие обычно носят дети. Очень светлые волосы были зачесаны таким образом, что обрамляли его лицо в виде шлема, как у средневекового пажа. Под прилизанной челкой — худое и нежное лицо с крючковатым, слишком большим носом и маленьким, хорошо очерченным, но немного капризным ртом. Но самой удивительной чертой его облика были уши. Дэлглиш никогда не видел таких маленьких ушей, к тому же совершенно бесцветных, словно сделанных из воска. Сидя на перевернутом оранжевом ящике, свободно свесив руки между колен и устремив настороженный взгляд на Дэлглиша, он казался центром композиции какой-то сюрреалистской картины: одинокая, четко выписанная фигура на фоне множества клеточек-ячеек. Дэлглиш подвинул один из ящиков и уселся напротив юноши.

— Вы, конечно, знаете, что она умерла? — спросил он.

— Да. Я прочитал об этом в утренних газетах.

— А вы знали, что она беременна?

Этот вопрос вызвал наконец какое-то проявление чувств. Непроницаемое лицо парня побледнело. Он вскинул голову и с минуту молча смотрел на Дэлглиша, прежде чем ответить.

— Нет. Не знал. Она мне не говорила.

— Почти три месяца. Это мог быть ваш ребенок?

Даусон опустил взгляд на свои руки.

— Наверное, мог. Я не предпринимал никаких мер предосторожности, если вы это имеете в виду. Она говорила, чтоб я не беспокоился, что она сама за этим проследит. В конце концов, она была медсестрой. Я думал, она знает, как предохраняться.

— Именно этого, как я подозреваю, она и не знала. Может быть, вы лучше расскажете мне обо всем?

— Разве я обязан?

— Нет. Вы ничего не обязаны говорить. Вы можете потребовать консультации адвоката, можете затеять мышиную возню, создавая препятствия и тем самым надолго задержав расследование. Но какой в этом смысл? Никто не обвиняет вас в убийстве. Хотя кто-то убил ее. Вы знали ее и, возможно, любили. По крайней мере какое-то время. Если хотите помочь, то самое лучшее, что вы можете сделать, — это рассказать мне все, что вы о ней знаете.

Даусон медленно поднялся на ноги. Он казался медлительным и неповоротливым, как старик. Словно потеряв ориентацию, он оглянулся вокруг. Потом сказал: