Отец быстро замотал головой:

– Нет, это не так. Никаких проявлений любви и нежности не было. Совсем никаких. Я привык ударять налево, а в качестве извинения дарил ей очередную дорогую безделушку.

Он умолк, чтобы убедиться, что она его слушает, но Грейс его больше не слышала. Ярость оглушила ее, и ей захотелось встать и начать метаться по комнате.

– Ты покупал драгоценности – за это?

Грейс поразилась, что вообще смогла выдавить хоть слово.

Отец пожал плечами.

– Она никогда их не надевала. Брезговала ими, словно отравой. Она сама мне так сказала, когда я наконец спросил – мы тогда наряжались куда-то в гости. Среди подарков была брошь с изумрудом. Мне казалось, она будет прекрасно смотреться на платье, которое Марджори надела в тот вечер. Она сказала, что носить эту брошь все равно что носить на груди букву «А», как Эстер Принн[1].

Грейс закрыла глаза. Вспомнила эту брошь. Ее забрал Джонатан и увез неизвестно куда. Она понадеялась, что больше никогда не увидит это украшение.

– Я должен был перестать, – покачал головой отец, – прекратить это делать. Никому из нас не становилось лучше от моих поступков. Да это и невозможно – каждое украшение как напоминание. Я даже не помню наверняка, что мною двигало тогда. Иногда я приходил домой, а она что-нибудь раскладывала на туалетном столике. Мне казалось, будто она спрашивает: «Вот эту помнишь? А вот эту?» Зачем она себя так изводила? Я понимаю, почему она пилила меня, но себя-то – зачем?

– Тебе надо было обратиться к специалисту, – коротко бросила Грейс. – Тебе такое никогда в голову не приходило?

– Хочешь честно? Нет. Мое поколение такую вероятность даже не рассматривало. Если со стороны все выглядело хорошо, или вы, по крайней мере, могли жить бок о бок, то значит, все в порядке. А если нет, вы расставались. Никто всерьез не раздумывал над отношениями. Сам не знаю почему. Если бы она захотела, мы бы обратились к психоаналитику, но мне такое и в голову не приходило. Долгие часы за бешеные деньги лежать на кушетке и пытаться припомнить какое-то ключевое слово или событие из того времени, когда я барахтался в пеленках – и это все разъяснит. Я считал это глупостью. Да и наплевать мне было на мои неврозы. Я просто хотел уйти.

– Тогда почему не ушел? – спросила Грейс, уже начиная злиться.

Отец поднял голову и поймал ее взгляд, но мгновенно отвернулся.

– Я попросил развода, но, не получив ее согласия, отказался от этой идеи.

– Мама отказалась?

– Наотрез. Причин я так и не понял. Возможно, хотела помучить меня, но почему бы не стремиться к собственному счастью? Я же не хотел причинять ей боль. Она и так от меня натерпелась, – сказал он.