– Он ни разу не сказал, что ему горько, – обратился к ней Дэвид. – Ни разу. Ни единого словечка. Даже если все и произошло именно так, как он заявлял, все равно должен же он был пожалеть братика. Но он ничего не сказал.

– Да ни о чем он не жалел, – добавила Наоми, вытерев лицо тыльной стороной ладони. – С чего ему так говорить? Он ни разу и словом об этом не обмолвился. Просто жил здесь, когда смог – уехал, и больше не вернулся. Никогда нам не звонил, а если мы ему звонили, то в разговорах никогда не касался личных тем. Он позволил нам платить за его обучение. Выставлял каким-то достижением то, что разрешает нам платить за его учебу. Потом начал жить с той женщиной много старше его, и за его учебу платила она. И машину ему купила.

– «БМВ», – добавил Дэвид, качая головой. – Это меня просто убило. Ни один еврей не должен ездить на «БМВ». Я всегда это говорил.

– Да без разницы, какую машину! – раздраженно бросила Наоми.

Дэвид хотел было возразить, а потом передумал и решил не отвечать.

– Знаешь, – сказал Митчелл, – когда Джонатан отправился учиться в медицинскую школу, я подумал: «Ну, ладно, так он выразит свои чувства по тому, что произошло с Аароном. Еще немного, и в какой-то момент он, возможно, даст нам еще один шанс». Особенно мне, – снова улыбнулся он. – Потому что я и вправду брал с него пример, когда мы были детьми. Так что я продержался чуть дольше. Я сдался последним. Папа сдался давным-давно, может, через год или два после смерти Аарона. Мама держалась годами.

Он взглянул на сидевшую напротив мать. Та отвернулась.

– Потом он стал педиатром. Я подумал: «Все это время ему не давало покоя чувство вины за случившееся. Вот почему он не может на нас смотреть или сидеть рядом с нами, просто ему слишком больно. Но он сможет сбросить это бремя, когда начнет спасать других детей от смерти, а родителей – от потери их малышей». И я вроде бы действительно его зауважал, пусть даже он все так же был далек от нашей жизни, да и вы с Генри тоже. Но на самом деле я так больше не считаю. Я его не понимаю. По-моему, я никогда его не понимал.

– Нет, – ответила Грейс и поразилась своим словам, тому, что высказывает свою точку зрения. Но решила, что должна говорить как профессионал. – Нет, не мог ты его понять. У людей вроде Джонатана мозг работает иначе. И вы в этом не виноваты, – продолжила она, повернувшись к Наоми. – Вы не смогли бы это исправить. Никто не понимает, почему люди начинают себя так вести.

«Что и вправду поразительно», – думала она, пока говорила с Наоми таким успокаивающим и поучительным тоном. То, что Джонатан вышел из какой-то жуткой и неадекватной семейки и стал исцелителем детей, профессионалом, гражданином мира, – это просто легенда. И удивительно, что он столько лет играл эту роль. Наверное, было нелегко. Наверное, это жутко выматывало. Но он наверняка что-то из этого извлекал или получал. Грейс не хотелось даже думать о том, что именно.