— На этом все! Экскурсия по Парижской опере закончена. Дальше посторонним вход запрещен. Ты же не хочешь заблудиться в наших подвалах?!

Нур улыбается, поднимая искусно выщипанную бровь.

— Конечно же, нет.

— У тебя еще есть вопросы ко мне?

Нур опять упирает руки в бока. Она уже потратила на меня весь свой перерыв, но я не могу уйти с пустыми руками. Я делаю глубокий вдох:

— Что ты знаешь о борделях?

Нур смеется, но замолкает, увидев мое серьезное лицо. Ее щеки покрываются темно-красным румянцем.

— То, что проституция — древнейшая профессия?

— А есть что-то интересное в истории проституции в Париже?

Зачем Анжела заставила меня пойти в бордель?

Нур пристально смотрит на меня, вероятно, осознавая, насколько я не похожа на свою сестру.

— Последний расцвет этого бизнеса пришелся на период Второй мировой войны, — осторожно начинает она. — Во время оккупации нацисты активно посещали бордели. Но после окончания войны власти записали всех проституток в предатели. Никому и в голову не пришло опросить этих женщин, чтобы узнать какие-нибудь тайны их клиентов.

Я киваю, вспоминая платиновый блеск волос девушки в комнате с мальчиком-номер-три.

— Думаю, у них и сегодня есть что рассказать о своих клиентах.

Нур качает головой.

— Бордели были объявлены вне закона несколько десятилетий назад. Сейчас проституция законом не запрещена, штрафуют только клиентов, но публичных домов не осталось. А почему ты спрашиваешь?

Я пристально смотрю на нее, обдумывая ответ. Чем дольше я молчу, тем более тревожным становится ее взгляд.

— Нашла кое-что в записях Анжелы. Так что… В общем, просто пытаюсь соединить разные факты.

— Ну, это просто, — говорит она, оживляясь. — Анжела писала диссертацию о катакомбах, верно? Дело в том, что раньше в них можно было спуститься чуть не из каждого публичного дома. Под землей находился черный рынок, и бордели были его основной частью. А потайные ходы позволяли мужчинам легко ускользать от своих жен. Нур закатывает глаза к позолоченному потолку. Мое дыхание становится прерывистым, когда я вспоминаю последние дни и особенно часы. Круглый металлический люк у меня под ногами у входа в бордель.

— Помнишь Хьюго? — продолжает Нур. — Он одержим историей Парижа. Если хочешь узнать подробности всего этого, обратись к нему. К тому же у него не такой сумасшедший график, как у меня. Запуск «Богемы» пожирает все мое свободное время. — Она криво улыбается.

Ее предложение поднимает в моей голове целый ураган мыслей. Еще один гид?! Воспоминание о моих предыдущих проводниках и всём, что с ними связано, не дает мне согласиться сразу. У меня и так осталось немного времени, а согласовывать свои планы еще с кем-то — это значит тратить его впустую. Нет уж, лучше я сама. Да и чем этот неизвестный мне Хьюго лучше, чем уже знакомый Жан-Люк?

— Спасибо, но, наверное, уже не остается времени. Я уезжаю в воскресенье вечером.

Она пожимает плечами, засунув руки в карманы.

— Ну, если ты вдруг передумаешь, его по пятницам можно найти в клубе… В этом, как его?.. Он диджеит там с восьми до одиннадцати, перед началом главного представления… О! Чуть не забыла. — С этими словами она исчезает в кассе.

Через несколько секунд она возвращается, роясь в сумочке. Достает оттуда листовку и что-то царапает на обороте.

— Вуаля. Вот номер Хьюго и твоя записка.

Я беру флаер и вопросительно смотрю на Нур.

— Моя записка?

Нур склоняет голову набок.

— На обороте. Это ведь твоя записка? Твой «ду-ту лист»? Вернее, «ту-ду»[50]. Ну, в общем, ты поняла.

Я переворачиваю листок. На нем от руки написан список.

— Спасибо, но это не мое.

Нур, морщит лоб.

— Я нашла это под дверью после того, как ты ушла. Пошла в магазин за продуктами и обнаружила под ковриком. Если это не твой, то чей же?

С трудом вспоминаю, что было во вторник. За последние три дня произошло так много всего, что мне не помешало бы просмотреть краткое содержание предыдущих серий, как после долгого перерыва в сериале. Кажется, от Нур я сразу же помчалась в полицейский участок.

— Не знаю, я…

И я вижу: в левом нижнем углу листка на нашем тайном языке написано «помоги». Слово криво накарябано простым карандашом не то на коленке, не то у стены.

Нур похлопывает меня по руке, с тревогой глядя на меня.

— Шейна, что с тобой? Ты сильно побледнела.

Я вижу ее руку на своей, но не чувствую, словно она прикасается к кому-то другому. Мне трудно дышать. Я не писала этой записки. Поехала в полицейский участок, потом в университет, потом на Монмартр и еще раз обыскала квартиру Анжелы, но нигде не брала листовок или буклетов, хотя автобусные остановки и завалены ими. Все утро прошло как в тумане, ведь именно в тот день я решила задержаться в Париже, но не настолько, чтобы написать в бессознательном состоянии целый список.

— А когда ты это нашла? — спрашиваю я. — Я имею в виду, в котором часу? Это еще был день или уже вечер?

— Наверное, через несколько часов после того, как ты ушла. Около полудня.

— В коридоре было что-нибудь необычное? Еще какие-нибудь бумаги? Может, ты кого-нибудь встретила?

Я хочу, чтобы Нур вспомнила все подробности, вплоть до температуры на улице и цвета неба. Может, она слышала звук шагов? Может, она видела вдалеке на улице кого-то похожего на меня? Я хочу задать ей тысячу вопросов, потому что… Кроме Анжелы никто больше не мог оставить эту записку под ковриком Нур. Другого варианта нет. Моя сестра жива. И она знает, что я была у Нур.

На меня обрушивается поток эмоций, меня душат слезы радости. Я пытаюсь отдышаться, чтобы ослабить комок, сдавливающий мое горло. В моем сознании взрывается целый фейерверк бенгальских огней. Я боюсь посмотреть в лицо Нур, чтобы не выдать себя. Анжела…

— Все будет хорошо, Шейна. Ничего странного я тогда больше не заметила. Но это вполне нормально, что, будучи в таком состоянии, ты что-то могла и забыть. Все будет в порядке, дорогуша.

Нур гладит меня по плечу, а потом выводит на площадь перед оперой, освещенную уличными фонарями и заполненную толпами людей. Десятки дверей и сотни мест, где можно спрятаться. Этот город — настоящий лабиринт скрытых возможностей, и какой-то из этих возможностей воспользовалась моя сестра. Она жива.

Нур целует меня в обе щеки на прощание, я автоматически отвечаю ей, едва чувствуя ее прикосновение. Кожа как будто задеревенела, по ней пробегают искры электричества, и в ее порах вибрирует надежда.

* * *

На цыпочках вхожу в подъезд дома Анжелы, осторожно открыв дверь, но она захлопывается за мной с предательским грохотом. Достаю из кармана ключ, внезапно почувствовав, что мне не терпится войти в квартиру, спрятаться за огнеупорной металлической дверью. Я тихонько пытаюсь открыть в темноте замок, но тут раздаются осторожные шаги на лестнице.

— Шейна? — Жан-Люк останавливается на площадке, отдуваясь. Свет, падающий из окна в потолке, отбрасывает на его лицо зловещие тени от рамы. — Привет. Слушай, прости, что я сбежал. Я просто испугался.

Он проводит рукой по волосам. Они падают густыми прядями на уши. Столько всего произошло с того момента. Прошло уже больше двенадцати часов.

— Ничего страшного. Я побыла там еще какое-то время. Спасибо, что вообще согласился прийти.

Снова вставляю ключ в замок двери, но он никак не поворачивается.

Так какие планы на завтра? Я приходил сегодня уже три раза, но тебя не было дома. Ты уже купила новый мобильник?

Я безуспешно пытаюсь засунуть ключ в замочную скважину, бормоча всевозможные ругательства.

— Шейна? Эй! — Жан-Люк ударяет ладонью по стене, и в коридоре вспыхивает лампа.

Снова вставляю ключ, и дверь со щелчком открывается.

— Спасибо.

— Послушай, еще раз извиняюсь за сегодняшнее утро. Можно мне вернуться к исполнению роли твоего гида и переводчика ресторанных меню?

Непринужденный тон и легкая улыбка вот-вот растопят мое сердце. Он делает шаг ко мне:

— Ну, что скажешь?

Мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь из местных, тот, кто смог бы разделить со мной все перипетии этого причудливого и невероятного расследования. Жан-Люк подходит для этого лучше, чем кто-либо другой. Но он слишком много узнал обо мне и, если уж быть совсем честной, слишком отвлекает. После сегодняшнего дня, когда я действовала абсолютно самостоятельно, мне это совершенно очевидно. Он будет только мешать, потому что не знает главного. Что Анжела жива. И мне придется постоянно лгать ему. Так что ему лучше уйти.

— Шейна, не отталкивай меня из-за сегодняшнего утра, пожалуйста.

Он останавливается в одном шаге от меня, почти на расстоянии поцелуя. Такое ощущение, что еще мгновение, и он сожмет меня в объятиях. От него пахнет шампунем с ароматом клубники.

Я в миллионный раз за этот вечер испытываю свою силу воли. При звуке его голоса меня окутывает мягкая податливость.

— Я не отталкиваю тебя, Жан-Люк. И ни в чем тебя не виню. Я просто поняла, что могу сама разобраться с этим делом. И больше не нуждаюсь в твоей помощи. И мне неинтересно копаться в твоем прошлом.

Жан-Люк отшатывается назад, как от удара.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного. Лишь то, что я не собираюсь разделять с тобой чувство вины за твое прошлое. Предпочитаю не казнить себя за ошибки, совершенные много лет назад. А ты так и будешь постоянно пережевывать свою вину за то, что случилось с твоим другом Бенуа. Имеешь полное право. Но я в этом участвовать не хочу. И, повторю, мне просто больше не нужна твоя помощь.