Себ нашел под шкафом две бумажки, какие-то чеки, ничего интересного. Но, чтобы ничего не выкидывать, положил их в одну из папок. Кажется, в эту. Бросаюсь к столу, нахожу папку со словом «Сорбонна», написанным почерком сестры. Дрожащими пальцами перебираю чеки за спагетти и томатный соус и дохожу до тех двух, пропущенных в первый день. Один из ночного клуба, а другой — экскурсия по историческим борделям. У компании, указанной в чеке, нет веб-сайта, но, согласно отзыву на французском языке, это отличная экскурсия для коренных парижан, а дальше идет сленг, с которым онлайновый переводчик не справляется.

Я смотрю на чек против света и вижу едва различимое изображение. Сердце начинает неистово биться. Знакомый рисунок. Переворачиваю его обратной стороной и вижу нарисованные на чеке карандашом солнце и луну со знаком плюс между ними. В ушах звенит голос Анжелы: «Привет, Мун».

Всем, кроме меня, это прозвище казалось очень милым. Для меня же это был вызов, соль на рану, напоминание о том, что все, кроме родных, предпочитали мне ее за легкий, солнечный характер. Но застарелая обида вскоре уступает место надежде. Я нашла то, чего не нашел никто другой. Анжела оставила это послание мне. Еще немного полюбовавшись рисунком, кладу бумажку во внутренний карман сумки.

Солнце опускается за крыши домов, отбрасывая мрачную тень на толпы людей, разбредающихся по барам и ресторанам. С содроганием вспоминаю об утренних событиях. Труп. Седан.

Засовываю в сумку электрошокер и выхожу из квартиры. Кто-то из соседей воскуряет индийские благовония. Подойдя к лестнице, бросаю взгляд наверх. Жан-Люк и не появлялся после нашего скандального утреннего расставания. Возможно, и к лучшему — кому понравится, когда ставят под угрозу твою дипломатическую карьеру. Если он дома, то, конечно же, слышит меня, но признаков жизни не подает.

Когда я прохожу мимо двери с надписью «Консьерж», шлепая сандалиями по кафельному полу, она со скрипом приоткрывается, и в проеме появляется копна черных с проседью волос. Мадам Чан.

Она манит меня рукой: «Venez»[43].

Я в замешательстве оглядываюсь, и она закатывает большие карие глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, и добавляет:

— Allez. Давай.

Она шире открывает дверь, и в голове звенит сигнал тревоги, напоминая, что нельзя доверять незнакомцам. Даже таким крохотным, как моя китайская бабушка. Она приглашает войти таким трогательно знакомым жестом, что я сдаюсь. Передняя комната квартиры — одновременно гостиная и кухня. Она тянет «А-и-и-я» и бормочет что-то на кантонском диалекте. Любимое восклицание матери. Сразу чувствую себя как дома. Мадам Чан показывает на тарелку с миндальным печеньем и чайник с чаем. Все уже готово к скромному чаепитию, словно она давно поджидала меня. Она садится в кресло и указывает на диванчик: «Ла!» Интересно, это по-китайски или по-французски?

— Мне очень жаль, что твоя сестра пропала. Она была такой светлой, солнечной.

Безупречный английский. Она откидывает с лица прядь черных волос. Интересно, на скольких языках она говорит? Или парижане все полиглоты?

— Спасибо, — отвечаю я. — Кстати, меня зовут Шейна.

Она протягивает миниатюрную руку и трясет мою.

— Луиза Чан. Если нужна какая-то помощь, например, с бумагами, — дай знать.

На левой руке блестит кольцо, напоминающее одно из моих колечек, только сомневаюсь, что оно стоит всего двадцать долларов.

— Благодарю вас. Вы с Анжелой дружили?

— Можно сказать, что да. Иногда говорили с ней о работе. Она изучала катакомбы, очень интересная тема.

— Почему же?

— Это такая неоднозначная страница истории Парижа. Теперь они, конечно, превратились в туристическую достопримечательность. Ну, или в биржу торговли людьми. В зависимости от того, с какой стороны к этой теме подойти.

Торговля людьми в «городе влюбленных»! Париж снова дает мне отрезвляющую пощечину.

Я перевожу разговор на другую тему:

— Этот дом принадлежит вам, мадам?

Она наливает мне чашку чая.

— Чан. Зови меня Чан. Теперь — да. После смерти мужа. — Она показывает на фотографию в рамке, где она, в красном платье ципао, стоит рядом с щеголеватым молодым мужчиной с усами, едва доставая головой до его плеча. Глядя на нее, можно подумать, что снимок сделан лет десять назад, но он так выцвел и пожелтел, что, скорее всего, это восьмидесятые.

— Максим де ла Шапель был хорошим бизнесменом, — бери печенье, ешь, ешь! — Вспоминаю его каждый день. Это он подражает Сержу Генс-буру — задумчивый взгляд, коньяк и сигареты.

— Я смотрела какой-то фильм про него.

Чан наклоняется вперед и обхватывает руками колени.

— О да. Серж здесь — звезда номер один, до сих пор. Остальной мир оказался не готов к его взглядам — помнишь этот скандальный дуэт с дочерью?[44] — но только не Франция. Его песни эпатировали, но они расширяли сексуальные права женщин. — Она вздыхает, и плечи ее опускаются. — Максим его просто обожал.

Согласно киваю, набив рот печеньем. Только сейчас поняла, что голодна.

— Это, должно быть, тяжело… потерять мужа.

— Да. Невыносимо тяжело. Какое-то время. Как будто… Тяжелая потеря.

Она поправляет очки и сильнее укутывается в вязаную шаль.

— Иногда трудно управляться с недвижимостью, которую он мне оставил. А еще хуже, что все думают, будто мы не были женаты, потому что я не меняла фамилию. Сплошная бюрократия и головная боль.

С одной стороны, немного странно: зачем она мне все это рассказывает, тем более мне нужно идти. С другой — хочется так и сидеть тут весь день. Ярко-красный китайский лунный календарь висит рядом с полкой, уставленной французскими кулинарными книгами. Ниже лежит армейский рюкзак, в котором мадам Чан копалась во время нашей первой встречи, из-под клапана торчат абордажный крюк и вязальные спицы.

— А почему вы не взяли фамилию мужа? Это ведь сильно облегчило бы жизнь. Сейчас многие не меняют фамилии, но ведь в ваше время было принято по-другому.

Я отпиваю из чашки, расписанной золотыми цветами, наслаждаясь горячим питьем.

Чай с хризантемой, любимый с детства напиток на семейных праздниках. Тепло разливается по всему телу. Здесь, в уютном мирке, отгороженном от царящего снаружи хаоса, можно наконец отогреться душой.

Чан улыбается.

— Ты права. С его фамилией было бы легче. Но я не хотела менять себя лишь потому, что переехала из Сингапура во Францию и вышла замуж за француза. Хотела оставаться собой и старалась не позволить миру изменить меня.

Откусываю еще печенья.

— Да, понимаю. Похоже, вы прожили интересную жизнь.

Чан показывает рукой на стену с фотографиями.

— О да. Всякое бывало. Но у меня уже сто лет не было настоящих приключений.

В ее голосе звучит сожаление.

На гранитной кухонной столешнице лежат костяшки маджонга. Благодарю за чай с печеньем и говорю, что мне пора. Перед уходом бросаю быстрый взгляд на фотографии, обрамляющие свадебный снимок. Вот Чан где-то в джунглях, вот они с Максимом, оба в рваных джинсах, показывают пальцами знак мира, вот они в лодке на фоне океана. Бросается в глаза одна фотография: Чан стоит на сцене, а сотня зрителей аплодирует ей. Под фото, на музыкальном центре, лежат изрядно потертые боксерские перчатки, а на них — ломик.

Хочется как следует расспросить ее, но внутренние часы торопят меня. Чан сует мне в руку два миндальных печенья и, слегка наклонив голову, закрывает за мной дверь.

Такое ощущение, что чаепитие зарядило меня энергией. История мадам Чан ободряет: она наплевала на устоявшиеся мнения и общепринятые нормы поведения. Хотя бы один человек в Париже не осудит меня за то, что я собираюсь сделать сегодня вечером.

Глава 19

Глава 19

Парижанки с багетами в руках торопятся домой, постукивая шпильками по тротуару. Знакомый бродяга все сидит на том же месте, но уже в другой одежде, равнодушно мигая воспаленными глазами, когда я прохожу мимо. В телефонную лавку тянется очередь. Складной знак на тротуаре рекламирует последнюю версию смартфона. Дерьмо.

Встаю за высоким мужчиной с растрепанным пучком волос, стянутым резинкой. Придется подождать. Лучше быть с телефоном, чем без него.

Мужчина в форменной синей рубашке выходит из магазина и начинает что-то вещать толпе. Он машет руками, а потом поднимает над головой табличку с какой-то надписью. Раздается коллективный стон, и все смиренно расходятся. Блин, блин, блин! Только не это! Я подхожу к витрине. Мужчина отрицательно качает головой за стеклянной дверью. Он закрывает дверь на замок, указывая на табличку с часами работы магазина. Закрыто.

Ловлю такси. Показываю водителю адрес полицейского участка, и мы едем вниз с холма, на другой берег реки. Убеждаю себя, что все будет хорошо. Чем ближе мы к цели нашего путешествия, тем яростнее я вгрызаюсь в ноготь большого пальца, вспоминая тонкие губы и стяжки-наручники. Что, если похититель снова появится, а у меня нет даже телефона, чтобы позвонить в полицию? Разворачиваю печенье, надеясь вернуть ощущение покоя, которое испытывала у мадам Чан. Как же нервирует этот какофонический город с его темными закоулками и толпами народа.

Все в порядке. Все в полном порядке. Если переговорю с Валентином, то время потрачено не зря.

Он расследует дело Анжелы и другие, возможно связанные с ним, дела, но не знает всего, что знаю я, не понимает всех нюансов. Зато у него больше информации и есть люди, которым можно поручить поиски Анжелы и Ману. Возможно, что, если рассказать ему об утренних приключениях, не всех, конечно, он тоже чем-то поделится.