В самолете я заснул, и мне снились сплошные кошмары: связанная Аликс, расстреливаемые люди, прыжки в окно – и все это по кругу, пока я вдруг не проснулся. За этими снами тоже что-то скрывалось, и я попытался вспомнить, что именно, но это оказалось непосильной задачей.
91
91
Была весна – то редкое в Нью-Йорке двухнедельное событие, когда деревья стоят в цвету, рестораны на открытом воздухе переполнены, люди бегают и катаются на велосипедах, наслаждаясь хорошей погодой. Я вернулся к преподаванию, а Аликс усердно работала над своей диссертацией. О ее отце не было никаких известий, и мы предположили, что он все еще на свободе с эскизом Ван Гога – не той добычей, за которой он охотился, но достаточной, чтобы согреть сердце похитителя шедевров. До тех пор, пока его не поймают.
В тот день Аликс, как обычно, уехала в пригород повидаться с матерью, а я, готовясь к грядущей выставке, взялся за краски. Окна были открыты, и в них залетал весенний ветерок, пропитанный выхлопными газами, запахом мусора и таким количеством дыма от травки, что можно было поймать кайф.
Я работал над картиной по наитию, выводя на холсте как бы внутреннюю рамку. Осознав, что получилось окно, я набросал в нем фигуры, темные и безликие. Пока моя кисть двигалась по холсту, я понял, что воссоздаю открытое окно дома Туссена в ту ночь в Овер-сюр-Уаз, когда мы со Смитом прятались в траве, наблюдая и подслушивая разговоры людей в комнате. Их голоса вдруг снова всплыли в моей памяти. Сначала это были бессвязные слова, но потом они сложились в целые фразы, одна из которых не давала мне покоя, и в конце концов я вынужден был отложить кисти.
Маттиа Бюлер был одет в рубашку персикового цвета и синий льняной костюм. Все в нем, как всегда, было безупречно. Он провел меня в свой кабинет и стал расспрашивать о поездке: заходил ли я в галереи, которые он предложил, и встречался ли с дилерами – о чем он, конечно, уже и так знал. Я коротко ответил «да» и как бы невзначай спросил в ответ:
– Вы слышали, что Стефан Альбрехт арестован?
– В самом деле? – Бюлер, казалось, был потрясен, его двухцветные глаза даже расширились. – Но за что, черт возьми?
– За торговлю произведениями искусства, которые награбили нацисты.
– Да? Вы, должно быть, ошибаетесь. Стефан Альбрехт – очень честный человек, наиболее безупречный.
– Об этом писали в новостях.
– Эти новости прошли мимо меня.
– Вы ведь работали с ним, не так ли?
– У нас были кое-какие… дела. – Он говорил еще медленнее, чем обычно, словно взвешивая каждое слово. – Но их было немного… и они были далеко друг от друга. То есть с перерывами. Длительными.
– Вот странно, – произнес я все тем же светским тоном. – Помнится, женщина, коллега Альбрехта, спрашивала, сказал ли он своему партнеру,
– Как вы это услышали?
– Я… подслушал… Но она ведь не вас имела в виду, правда? – Я сменил светский тон на удивленный.
– Меня? – переспросил он еще более удивленным тоном. – Есть десятки людей с именем Маттиа.
Но другого Маттиа в арт-бизнесе Нью-Йорка не было; это я проверил. Я ждал, что он начнет все отрицать, кричать о своей невиновности… я даже хотел, чтобы он убедил меня, что я ошибся. Но он сказал совсем другое.
– Я советую вам быть осторожным, Люк. – Бюлер встал и подошел ко мне вплотную. Его лицо было всего в нескольких дюймах от моего. – Вы ведь не хотите, чтобы у галереи, в которой готовится ваша выставка, начались проблемы. Вы, должно быть, ослышались. – Он положил руку мне на плечо и повел к двери, усиливая хватку; его лицо было так близко к моему, что я почувствовал запах его одеколона и еще что-то необычное в его дыхании.
– А теперь иди домой, рисуй красивые картины и забудь об этом разговоре.
Я вывернулся из его захвата. Теперь я знал наверняка, что это он был партнером Стефана Альбрехта.
Вернувшись домой, я раз десять прошелся из угла в угол, прежде чем позвонить.
– Ты знаешь, который тут час? – Голос у Смита был сонный. – Надеюсь, это что-нибудь важное.
Я извинился, что забыл о разнице во времени, и рассказал ему о своей встрече с Бюлером и о своих подозрениях.
– И что я, по-твоему, должен с этим делать?
– Связаться с Ван Страатен, может быть?
– Не хочу я с ней связываться, – проворчал Смит. – А ты можешь попробовать, если хочешь. – Он дал мне номер Ван Страатен и повесил трубку.
Ван Страатен удивилась моему звонку. Я рассказал ей о своем разговоре с Бюлером и о том, что услышал той ночью в Овер-сюр-Уазе. Она сказала, что мне следовало позвонить ей до того, как идти к Бюлеру, но это был единственный упрек. Потом Ван Страатен обмолвилась, что ее люди давно искали подельника Альбрехта в США, и эта новость ее не удивила.
– Мы взяли на заметку несколько арт-дилеров в США, одним из них был Бюлер. Если это правда, то я не сомневаюсь, что мы сможем получить от Альбрехта подтверждение причастности Бюлера. Его адвокаты хотят заключить сделку со следствием. Но действовать придется быстро.
Я спросил, как именно она собирается действовать, но она, не ответив, велела забыть ее номер и повесила трубку.
На следующий день в «Нью-Йорк таймс» появилась заметка, что Маттиа Бюлера допрашивали по поводу похищенных нацистами произведений искусства; кое-какая информация прошла и в социальных сетях. На следующий день эта новость разнеслась повсюду.
Конечно, Бюлер через своих адвокатов все отрицал; они готовили ему защиту.
Мне казалось, что он даст знать о себе лично, но позвонил один из его помощников. Он сказал, что галерея приостанавливает несколько готовившихся выставок, в том числе и мою. Ожидаемый, но тяжелый удар; мои мечты о славе и богатстве развеялись, не успев толком развернуться.
92
92
Прошло несколько дней – но мне показалось, что целый месяц. Я пытался рисовать, но не мог. В поисках вдохновения я читал письма Ван Гога, даже нашел подходящую цитату: «Если что-то в тебе говорит, что ты не художник, тогда тебе следует рисовать… и этот голос замолчит». Я распечатал ее и прикрепил на стене в своей студии. Смотрелось хорошо, но не помогало.
Вместо того, чтобы рисовать, я слушал музыку, прибрался в студии, вымыл кисти и разложил тюбики с краской по оттенкам.
Я выпил со своим другом Джудом, который рассыпался в извинениях за то, что привел Бюлера в мою студию. По-моему, он был потрясен делишками этого дилера еще больше, чем я.
О Бюлере появились новые сообщения в газетах: «количество улик растет», и «неназываемый свидетель» готов был дать показания о причастности арт-дилера к продаже «сотен похищенных произведений искусства».
Когда на моем сотовом высветился незнакомый номер, я какое-то время сомневался, стоит ли отвечать, но в конце концов ответил.
– Ты сбрил свою ужасную бороду? – первым делом спросила Вильгельмина Кур.
Я рассмеялся и сказал, что сбрил; потом она с каким-то удовольствием и даже азартом поговорила о «скандале с Бюлером», затем поинтересовалась, какие у меня планы относительно картин, которые я собирался выставлять у Бюлера, и прежде чем я успел ответить, предложила выставить их у нее в галерее.
От неожиданности я на мгновение утратил дар речи, но тут же обрел его вновь и немедленно согласился. Виль Кур назвала мне даты и велела забронировать билет на самолет. «Не могу дождаться, когда увижу это красивое лицо без бороды». – Она расхохоталась и закончила разговор.
Мне не терпелось рассказать все Аликс, но она была в колледже, поэтому я пробежался до перекрестка Двадцать Третьей и Пятой, заскочил в «Eataly», взял фокаччи и оливки, которые любит Аликс, затем зашел в соседний винный магазин, где купил просекко для Аликс и игристого сидра для себя. Потратив еще некоторое количество денег в овощном на Юнион-сквер, я заглянул в пекарню за дюжиной шоколадных рогаликов.
Когда я вернулся, Аликс была уже дома. Услышав мои новости, она сказала, что ни секунды не сомневалась в том, что меня куда-нибудь позовут; мы выпили просекко и сидр и съели половину рогаликов, а потом занялись любовью.
Потом мы поели фокаччи и оливок, а Аликс, порывшись в сумке, вынула маленький потрепанный блокнот, про который она совершенно забыла.
– Это дневник прадеда Туссена, Жюльена. – Она объяснила, что тот, будучи подростком, помогал доктору Гаше ухаживать за Ван Гогом в последние месяцы жизни художника. – Туссен дал мне его почитать за минуту до того, как начался весь этот ад.
Аликс свернулась калачиком на диване и начала читать.
93
93
Я прилег рядом с Аликс на диван и, заглянув ей через плечо, увидел пожелтевшие страницы, исписанные мелким почерком по-французски.
– Это было в воскресенье, двадцать седьмого июля. Погода была хорошая, – начала переводить для меня Аликс. – Винсент пообедал в ресторане, затем отправился рисовать. Как жаль, что я не пошел в тот день с месье Винсентом. Но доктор Гаше так загрузил меня поручениями по дому, что я не видел месье Винсента до позднего вечера.
Меня сразу увлекло не только то, что она читала, но и то, как она это делала. Свет лампы мягко освещал ее профиль и легкий пушок на щеках, который мне так нравился. Зачаровывали интонации, звук ее голоса и выражение лица, когда она пересказывала прочитанное, и то, как шевелились ее пухлые губы, когда она перед этим читала про себя.