– Продолжай, – сказал я.
– Он пишет, что Винсент вернулся, когда владельцы гостиницы и жильцы ужинали на улице из-за жары. Он вернулся без мольберта и принадлежностей для рисования и направился прямо в свою комнату. Позже месье Раву услышал стоны и поднялся наверх… – Аликс провела пальцем сверху вниз по странице, затем по второй.
– Ну, что там?
– Погоди… В общем, месье Раву нашел Винсента в постели, раненого… – Аликс, взяв меня за руку, прочитала про себя еще одну страницу, время от времени повторяя вслух какую-нибудь французскую фразу. – Очевидно, был вызван врач, тот, который приезжал на лето, и он осмотрел рану Винсента – та была размером с небольшую горошину. Кровотечение было также небольшим, и к тому времени, когда прибыл доктор Гаше, Винсент сидел, курил трубку и требовал, чтобы врачи извлекли пулю.
– И что дальше?
Аликс, стиснув мою руку, велела мне подождать и просмотрела следующую страницу.
– Оба врача не решались это сделать, говорили что-то насчет того, что выстрел был сделан под неудобным углом. Да, и вот еще: врачи пришли к выводу, что стреляли с расстояния в несколько шагов.
– То есть он не сам в себя выстрелил? Кто-то другой?
– Этого он не пишет. – Аликс перевернула страницу и стала читать про себя, и через некоторое время я спросил, не нарочно ли она держит меня в напряжении. Она погладила меня по щеке, и я постарался набраться терпения.
– Итак, доктор Гаше отправил посыльного в Париж с письмом для Тео, в котором просил его приехать, сообщив, что Винсент «поранился». – Аликс пальцами изобразила в воздухе кавычки. – Жюльен оставался с Винсентом в течение нескольких часов, набивал ему трубку, иногда держал его за руку, когда Винсент морщился от боли – так что, очевидно, ему становилось хуже. Но когда на следующий день приехал Тео, Винсент снова сидел и курил свою трубку.
– Невероятно. Ну и что дальше?
– Слушай, ты же читал его биографию. Там же вроде все это есть.
– Ну, я еще не дочитал до конца… К тому же мне больше нравится, когда ты это рассказываешь… Так интереснее.
– Ясно, ты используешь меня как аудиокнигу. – Аликс прочитала про себя еще несколько страниц. – Итак, они искали мольберт Винсента, краски и холсты, но так и не нашли. И вот, послушай: одна горожанка говорила, что видела, как двое юнцов, приехавших в город на лето, Рене Секретан и его брат Гастон, выпивали и веселились с друзьями в баре у излучины реки Уаз – как раз там, куда уходил на этюды Винсент. А позже, когда люди проверяли, у кого в городе есть оружие, выяснилось, что единственное пропавшее ружье принадлежало Рене Секретану, но он и его брат Гастон ночью скрылись из города.
– Ого. Значит, это они застрелили Винсента?
– Жюльен этого не утверждает. Но ружье за сто лет так и не нашли. Если оно вообще было.
– Значит, они уничтожили улики!
– Вы смотрите слишком много фильмов жанра нуар, месье Люк. Даже если это они его застрелили, это мог быть несчастный случай. Жюльен пишет, что этот мальчик, Рене Секретан, любил похвастаться своим ружьем, но был известным мазилой. – Аликс замолчала, и я спросил, о чем она думает. – Ну, в общем-то, мы знаем, что Винсента мучили приступы депрессии и плохого настроения, и он, должно быть, отчасти был рад умереть.
– Итак, ты придерживаешься версии самоубийства?
– Я не знаю.
– Но Винсенту было ради чего жить! Его искусство, выставки, в которых он уже участвовал, и еще многие намечались. Считается, что он был неизвестен, но это миф. К тому времени он уже привлек к себе внимание, и если бы прожил еще год, то увидел бы свой триумф.
Аликс возразила, что я рассуждаю рационально о вещах иррациональных и неизвестных; но я остался при своем мнении: доказательств того, что Винсент намеренно лишил себя жизни, просто не существует. Я вспомнил о книгах и фильмах, обо всем, что было придумано об этом событии – даже песню сочинили. Вокруг Ван Гога образовалась целая культура, романтизирующая самоубийство. Мы все слишком зациклились на образе измученного гения, который больше не мог жить. Все это я высказал Аликс, но не убедил.
– Мы никогда не узнаем наверняка, кто произвел тот роковой выстрел, – сказала она, закрыла дневник и попросила меня напомнить ей вернуть его Туссену. – Одно мы знаем наверняка, что Винсент умер на руках у своего брата, и его последними словами были: «Я хочу умереть вот так», – произнесла Аликс со слезами на глазах. Я обнял ее, и она прижалась к моей груди, и мы посидели так, думая о Ван Гоге и обо всем, что он пережил за свою короткую жизнь. А еще я вспомнил обо всем, что мы пережили, отправляясь в путешествие, обо всех неведомых опасностях, которые нас подстерегали, и о том, как мы справились со своими подозрениями и неверием друг в друга – и мне вдруг стало хорошо.
– Я люблю тебя, – сказал я, и Аликс ответила, что любит меня, поцеловала меня, а потом снова прижалась ко мне.
– Все-таки это было здорово, правда? – вздохнула она. – Хотя бы один день этот автопортрет был нашим.
– Да, – согласился я, заново переживая тот момент, когда я соскребал краску и увидел под ней лицо и пронзительный взгляд Винсента. – Но это настолько великая вещь, что мы не имели права оставить ее у себя.
Аликс вздохнула и согласилась, а потом задумчиво произнесла:
– Наверное, мы никогда не узнаем, что с ним случилось…
– Мы же это знаем. Картина висит в музее, в целости и сохранности.
– Я не об этом. Я про то, что мы никогда не узнаем, кто унес ее с похорон и зачем.
94
94
Это оказалось проще, чем она себе представляла: уйти с похорон, проскользнуть в ресторан, где скорбящие ели и пили, поминая покойного. Сын стоял «на стреме». Сначала Сиен присматривалась к пейзажу с полями и пушистыми облаками, затем к картине с высоким кипарисом, но наконец, остановила свой выбор на портрете со струящимся фоном и забавными маленькими коровками в углу. Он сам посмотрел ей в глаза пронзительным взглядом Винсента. Это было лицо, которое она знала, ласкала и любила.
Одним быстрым движением она сняла его со стены и спрятала под пальто. Затем, стараясь идти спокойно, чтобы не привлекать внимания, пошла обратно на вокзал. Хотя никто и так не обращал внимания на высокую женщину в поношенном пальто и шляпке, державшую за руку маленького мальчика.
Скрестив руки на груди, чтобы картина не выпала, она зашла в поезд и устроилась в вагоне второго класса. Было жарко, она изнывала от жары, но не осмеливалась снять пальто. Закрыв глаза, Сиен вспоминала кладбище на холме, где она, держась в сторонке, смотрела как гроб опускают в могилу, и услышала, как кто-то сказал: «Настоятель отказался отпевать его в церкви». Ходили слухи, что художник покончил с собой, но она не хотела в это верить – Винсент клялся, что никогда этого не сделает.
Затем один из друзей, молодой художник, заговорил о картине Винсента «Красный виноградник», упомянув, что она была продана за четыреста франков в парижскую галерею. Сиен все это запомнила и именно в тот момент решила, что делать.
Открыв глаза, она посмотрела на своего сына Виллема, застенчивого мальчика без отца. Он не был сыном Винсента, но носил его второе имя. Потом Сиен снова закрыла глаза и открыла их, только когда ее разбудил кондуктор, встряхнув за плечо.
Париж оказался большим, шумным и жарким: мужчины в костюмах и щегольских шляпах, женщины в обтягивающих платьях с корсетами и шляпках с перьями и цветами. Дамы заслонялись легкими зонтиками от летнего солнца, которое Сиен слишком хорошо ощущала своей бледной голландской кожей. Она ухватила сына за руку, и они влились в толпу, спешившую по широким проспектам, вдоль которых высились здания, похожие на дворцы. Конные экипажи поднимали огромные облака пыли.
На какой-то широкой площади они на минутку остановились и присели на край фонтана, где она намочила носовой платок, а сын попил, сложив чашечкой ладони. Сиен последовала его примеру: в горле у нее пересохло. Затем она стерла грязь с лица и шеи и подтянулась. Ноги болели, каблуки туфель стоптались, но нужно было идти дальше, нужно было найти галерею. Сиен понятия не имела, как это сделать в огромном незнакомом городе, но она была полна решимости.
Наконец, она решилась подойти к рабочему с тележкой, и услышав название галереи, тот предположил, что это, наверное, на той шикарной улице, куда он иногда доставлял товары.
«Поехали», – предложил он, указывая на свою тележку и подавая руку. Рабочий поднял туда же мальчика, и тележка покатилась по улице, подскакивая на выбоинах; сын весело смеялся, а Сиен любовалась красотой города, который даже не мечтала увидеть.
Рабочий высадил их на шикарной улице, и Сиен нашла галерею: картины, серебряные подсвечники, позолоченные рамы в витрине. Но она так испугалась этого великолепия, что прошла мимо. Галереи на соседней улице были менее величественными; она выбрала одну из них, на втором этаже над книжным магазином, и стала подниматься по лестнице, сняв шляпку и распуская волосы. Затем она расстегнула пальто и достала картину.
На мгновение нарисованные глаза Винсента остановили ее. Сиен подумала о двух годах, проведенных вместе, о множестве рисунков и картин, на которых он изобразил ее – иногда обнаженной, иногда с ребенком, за шитьем, за чисткой картофеля или с сигарой. Она вспомнила болезни, с которыми они боролись, и как они заботились друг о друге, и о ее мучительной беременности, и о нежности, которую проявлял к ней Винсент. В конце концов, он предал ее, когда на этом настоял его брат, угрожая порвать с ним… но теперь она понимала, что у Винсента не было выбора: без поддержки Тео он бы не смог ни заботиться о них, ни заниматься живописью, которую любил больше всего на свете.