– М-да-а, – протянул Киба, когда я закончил свой рассказ. – Эта клиника… я не раз думал, что она подозрительная, но стоило приподнять крышку, как стало очевидно, что эта клиника больше похожа на гнездо горных и речных чертей.

– Это уже чересчур. Определенно нельзя сказать, что от всего этого не исходит запах преступления, но…

– В чем дело, Сэкигути? Тебе вовсе нет необходимости вставать на их защиту. Нельзя арестовать или наказать лишь за то, что человек кажется подозрительным, но, пока не будет окончательно выяснено, кто настоящий преступник, все являются подозреваемыми. Однако что Энокидзу, что ты зашли слишком далеко для любителей и достигли предела в своих рассуждениях. – Киба вытащил из заднего кармана брюк складной веер и начал энергично им обмахиваться.

– Так что же, смог ли профессионал в расследовании преступлений, следователь по уголовным делам Киба извлечь что-нибудь полезное из рассказа этого лжедетектива? – вставил Кёгокудо таким тоном, что непонятно было, пытается он польстить Кибе или насмехается над ним.

– Что ж… – Киба, сидевший, скрестив ноги, на дзабутоне, устроился поудобнее и посмотрел мне в лицо. – Преступление не относится к тем вещам, которые совершают потому, что есть возможность, или не совершают потому, что возможности нет. Прежде всего должен быть мотив. Возможность или невозможность следуют уже после этого. В ваши головы, похоже, мысль о мотиве пришла в лучшем случае однажды, и вы не придали ей особенного значения.

– Ну конечно. Сэкигути-кун, господин из столичного полицейского управления, только что сказал нам чрезвычайно важные вещи, за которые нам остается его лишь поблагодарить, – тебе следовало смиренно и внимательно его слушать, – сказал Кёгокудо, дурачась.

Однако… слова Кибы, подобно лезвию, больно укололи чувство вины в глубине моей души.

Когда я отправился в клинику Куондзи, с каким настроем и образом мыслей я туда вошел? Разве не должен я был быть более хладнокровным и более объективным, нежели кто-либо другой?

Я настолько вышел из себя, стремясь единолично раскрыть дело, несмотря на то что это было поручено Энокидзу. Разве не должен был я выполнять роль третьей – незаинтересованной – стороны и пристально за всем наблюдать? Но все же нелепые и лишенные всякого здравого смысла слова и действия Энокидзу сбили меня с толку, и я стал смотреть на все с субъективной точки зрения и метаться во все стороны, превысив все свои полномочия. Разве не так все было? В конечном итоге я стал расследовать не происшествие, но лишь свои собственные проблемы.