– Они винят меня в смерти отца.

– Ясси, это маленькие дети.

– Ханне уже тринадцать, а Йонатану – одиннадцать.

– Они дети.

– Осколок – это знак.

– Я тебя прошу.

– И письмо было задумано как напоминание. Я не должна забывать о том, как поступила с ними. Они хотели, чтобы я оставалась их мамой, навечно. А я навечно разрушила их жизнь… – Я понижаю голос до шепота. – Она все запомнила.

– Ясси, на письме нет даже обратного адреса. Его, наверное, просто бросили тебе в ящик. Или ты всерьез полагаешь, что два ребенка в психиатрической клинике сумели выйти, чтобы шататься по Регенсбургу и раскидывать письма по ящикам? – Она поднимает кончиками пальцев окровавленный осколок. – Почему ты не отдала его полиции?

– Не знаю. Наверное, не хотелось снова давать объяснения. Так что я спрятала его под матрасом, а потом, когда мама привезла сумку, переложила туда.

Я делаю паузу, чтобы всмотреться в ее лицо, прежде такое родное. Лицо, в котором движение век содержало в себе ответ, а поджатые губы заменяли целую дискуссию. Лицо, которое теперь кажется мне чужим, как и мое лицо кажется чужим ей. Как и все во мне должно казаться ей чужим.

– Ты не понимаешь, – заключаю я.

Кирстен молчит.

– Ты и не должна, все нормально.

– Но я хочу тебя понять, Ясси! Только это нереально сложно.

Я слабо улыбаюсь. Он был прав.

У тебя нет никого, кроме нас. Будет лучше, если ты осознаешь это.

Ханна

Поначалу мне здесь больше нравилось. В больнице, я имею в виду. Не сказать, что было хорошо, но получше. Нам с Йонатаном разрешали спать в одной комнате. И есть мы могли там же, только мы вдвоем, и нам не приходилось сидеть в большом зале с другими детьми. И никто нам не досаждал. Конечно, фрау Хамштедт со своими помощниками частенько заглядывали, но нам это не мешало. Нам разрешали ходить в туалет строго по графику, и они постоянно спрашивали, не нужно ли нам чего. Я попросила принести мне Фройляйн Тинки, но фрау Хамштедт сказала, что полиция не нашла ее. Наверное, она улизнула, когда мы с мамой сбежали из хижины. Или когда входили полицейские. Наверняка они толком не заперли дверь. Представляю, как испугалась Фройляйн Тинки, когда незнакомые люди вломились в хижину, и сбежала в лес. И теперь сидит где-нибудь в зарослях, напуганная и голодная, и не может найти дорогу домой. Или, что кажется мне более вероятным, отыскала обратную дорогу, но перепугалась еще больше, когда обнаружила, что нас там уже нет.

– Мне жаль, Ханна, – сказала фрау Хамштедт, когда я загрустила. – Представляю, как ты любила эту кошку. И я уверена: с ней все хорошо.

Потом она добавила, что держать животных в больнице все равно нельзя. Тогда я впервые подумала, что здесь не так уж хорошо, как могло показаться.

И еще через несколько дней я в этом удостоверилась.

Нам сообщили, что будет лучше, если мы с Йонатаном расселимся по разным комнатам и начнем есть вместе со всеми. Перестали спрашивать, чего мы хотим, и заперли туалет. Я как-то еще перенесла это, а вот Йонатан трижды в день напускал в штаны. Тогда ему стали давать желтые таблетки, и все было неплохо. По крайней мере, он еще старался на сеансах по рисованию и разговаривал со мной. Только со мной, больше ни с кем. Как-то раз он сказал, что ему кажется, будто нас держат здесь в наказание. Я сказала, что это не так и ему не о чем беспокоиться, потому что нас скоро заберут. Что обещано, того уже не отнять. Йонатан мне не поверил.

Вскоре после этого он стал во время еды биться головой о стол. И ему начали давать синие таблетки. Теперь он вообще не разговаривает и на сеансах рисования просто чиркает по листу. Я говорила ему, чтобы он старался лучше, а Йонатан словно не слышал меня. И каракули его так безобразны, что нам даже не дают рисовать в одно время. Теперь он начинает на час раньше меня, и мы почти не видимся. Только когда он выходит после рисования из кабинета фрау Хамштедт, а я дожидаюсь в коридоре своей очереди. Вот как сегодня.

Мне не нравятся его пустые глаза. Я знаю, что он таращится так только из-за синих таблеток, но мне все труднее любить его. Он даже не здоровается, когда видит меня. Всегда нужно быть вежливым и здороваться. Фрау Хамштедт выводит его за дверь, и в коридоре его уже ждет санитар, который привел меня.

– Позаботитесь о молодом человеке, Петер?

Санитар отвечает:

– Лады, – хотя такого слова вообще не существует, и обращается к Йонатану: – Ну, малой, как дела? Что сегодня нарисовали с фрау Хамштедт?

Йонатан лишь молча шаркает ногами.

– Отлично, – добавляет тем не менее санитар. – Ну, давай-ка отведем тебя в палату, приятель.

Я смотрю им вслед, как они шагают по коридору. Даже если не считать туповатого взгляда, Йонатан и в остальном выглядит совершенно иначе. Даже сзади видно, что у него не расчесаны волосы; посередине, в том месте, которым голова прошлой ночью лежала на подушке, они торчат в разные стороны. А дурацкие серые штаны, которые ему выдали, сползают чуть ли не до самых колен. У меня такие же штаны, только розовые. Но лучше бы мне отдали мои вещи из дома.

Йонатан и санитар уже у стеклянной двери, отделяющей коридор от лестничной площадки.

– Ну что, Ханна, – произносит фрау Хамштедт, – твоя очередь?

Я не отвечаю и даже не смотрю на нее, потому что хочу посмотреть, куда на этот раз повернут Йонатан и санитар, направо или налево. Слева располагается лифт, справа – лестница. Нам теперь нельзя пользоваться лифтом, тоже из-за Йонатана. В первый раз он так громко кричал, что у меня дрожало в животе. Вот прямо вибрировало. А все потому, что он не понял принцип работы лифта, маленький болван. Фрау Хамштедт сказала, это из-за того, что кабина слишком тесная, и двери во время движения закрываются. Я ему объясняла, что лифт поднимается на тросах и, конечно же, двери должны быть закрыты, иначе можно просто выпасть. Поэтому я каждый день провожаю их взглядом, и если Йонатан не поворачивает к лифту, это значит, что ему ничуть не лучше, как все утверждают. Он совсем не хочет прилагать усилий, чтобы снова стать моим братом.

Они поворачивают направо, как всегда.

– Ты идешь, Ханна?

Я говорю:

– Да.

И вхожу в кабинет фрау Хамштедт.

Окна открыты: фрау Хамштедт всегда проветривает кабинет между сеансами. Мне нравится, когда окна открыты. Тогда жалюзи тоже подняты, и можно увидеть небо. Иногда оно голубое, а иногда серое, и ни разу я не видела его коричневым, потому что в кабинете фрау Хамштедт не нужно надевать затемненные очки. Мне совсем не нравится коричневое небо. Я жду, пока фрау Хамштедт закроет окна и опустит жалюзи. Затем она говорит мне садиться. Мое место за детским столиком, и там уже приготовлен лист и заточенные карандаши. У стены расположен большой стол фрау Хамштедт, и перед ним тоже стоят стулья, но я там еще ни разу не сидела.

– Сегодня мы поступим немного иначе, – сообщает фрау Хамштедт, усевшись напротив меня за детским столиком.

Ее длинные ноги не помещаются под низким столиком. Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Невежливо смяться над другими, даже если кто-то смешно выглядит на детском стульчике.

– Хочешь знать как?

Киваю.

– Во-первых, у меня для тебя хорошие новости. Готова услышать?

Снова киваю.

– Сегодня тебя заберет дедушка.

У меня захватывает дух.

– Домой?

На этот раз кивает фрау Хамштедт.

– Ты рада?

Хочется еще раз кивнуть, но я сдерживаюсь. Глупо, если мы так и будем поочередно кивать. Кроме того, ее вопрос сам по себе глупый, потому что я уже сто раз говорила ей, что хочу домой. Вполне очевидно, что я рада.

– Сейчас? – спрашиваю я вместо этого.

– Позже. Сейчас ты мне еще нужна, – отвечает фрау Хамштедт, и при этом вид у нее очень важный.

– Для чего?

– И это наш второй пункт на сегодня.

Она неуклюже поднимается со стульчика и проходит к своему столу. Я вижу только ее спину, но слышу при этом шелест бумаг. Когда же фрау Хамштедт вновь поворачивается ко мне, я замечаю рисунок в ее руках. Сразу видно, что его нарисовал Йонатан, сплошь черные каракули. Фрау Хамштедт возвращается к столику и снова усаживается на свое место. Протягивает мне рисунок Йонатана. Только теперь я примечаю, что посреди черных каракулей нарисовано что-то еще.

– Возьми, – говорит фрау Хамштедт и помахивает листком.

Я беру рисунок и кладу перед собой на стол. С тех пор как мы с Йонатаном стали рисовать по отдельности, фрау Хамштедт ни разу не показывала мне его рисунки.

– Мне нужна твоя помощь, Ханна, чтобы разобраться, что же он тут нарисовал.

Я провожу пальцем по нарисованному лицу – вернее, тому, что еще проглядывает под черными каракулями. У него хорошо получилось, в кои-то веки Йонатан постарался.

– Это ваша мама, ведь так?

Йонатан нарисовал ей длинное платье. Только у нее наверняка мерзнут ноги, потому что он позабыл нарисовать ей ботинки, маленький болван.

– Ханна?

– Да, похоже на то.

– То есть ваша родная мама, та самая, которая родила тебя и Йонатана? Или это женщина, которая появилась в хижине после нее?

– Папа сказал, что это не имеет значения.

– Не имеет значения?

Я мотаю головой.

– Не имеет значения, она родила нас или нет. Главное, что она хорошо себя ведет и любит нас.

– Папа так и сказал? И как, по-твоему, он был прав?

Я пожимаю плечами.