Теперь фрау Хамштедт смотрит на меня так, будто я должна еще что-то сказать, но я молчу. Она выжидает положенное время, а потом продолжает сама:

– Посмотри на рисунок внимательнее, Ханна.

Я смотрю. Мама что-то держит в руках – сверток с лицом.

– Кажется, у нее в руках ребенок. – Фрау Хамштедт указывает пальцем на сверток. – Это Йонатан?

Я мотаю головой.

– Или ты, Ханна? Это ты?

– Должно быть, это Сара. Но Йонатан не совсем правильно ее нарисовал. Видите? – Я указываю на ее рот. – Здесь она улыбается, а на самом деле Сара только кричала.

Когда я поднимаю глаза, то вижу, что лицо и шея у фрау Хамштедт покрылись красными пятнами.

– А кто такая Сара?

– Наша сестренка. – У меня начинает чесаться шея, как будто красные пятна перешли с лица фрау Хамштедт ко мне. – Только она у нас недолго прожила, потому что от нее были одни неприятности.

Маттиас

Когда детей по назначению полиции осмотрели в больнице Кама, их перевели в Регенсбург. Хоть в Каме тоже есть психиатрическое отделение, там не специализируются непосредственно на детях. Я предпочел бы клинику в Мюнхене, но поскольку на тот момент еще не было анализов ДНК, доказывающих наше родство, меня никто не слушал. И вот уже две недели я каждый день езжу из Мюнхена в Регенсбург и обратно. Полтора часа в одну сторону, если без пробок. Карин считает, что это не оправдывает себя, и я мог бы использовать время с большей пользой. Она то и дело спрашивает, когда я намерен вновь открывать контору, и даже говорит, что работа с налоговой отчетностью пошла бы мне на пользу. Хотя мы оба знаем, что после исчезновения Лены и последующего поливания грязью в прессе клиентов у меня все равно почти не осталось. После той ночи вот уже две недели как на двери висит табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Карин время от времени заезжает в контору, чтобы прослушать сообщения на автоответчике и полить цветы. Прежде я мог позволить себе двух ассистенток – в то время, когда клиенты видели во мне лишь дотошного налогового консультанта, а не криминального субъекта, избивающего восходящих кинозвезд. Карин еще не знает, что я подумываю и вовсе не открывать контору. Как-никак мне уже шестьдесят два, ипотека давно выплачена, имеются кое-какие сбережения. Я мог бы выйти на пенсию и стать дедушкой. Abuelo…

– Нет, не стоит, – ответил я за завтраком, когда Карин предложила поехать со мной в Регенсбург, за Ханной. – Дорога и в самом деле утомляет, тут ты права. По А9 всегда плотное движение; сама знаешь, сколько времени у меня уходит.

За последние две недели я не раз опаздывал к ужину.

В действительности мне хочется забрать Ханну одному. От одной лишь мысли, что я привезу ее домой, меня переполняет радость. Лена в детстве любила поездки на машине. И во время долгих пробегов частенько вынуждала меня делать остановки. Как-то раз мы проезжали луг, целое поле подсолнухов, и Лена вцепилась своими ручонками в подлокотник и трясла его, пока я не сдался. Тогда мы остановились у обочины, чтобы нарвать подсолнухов и посмотреть на облака. Иногда мы останавливались у придорожных мотелей, просто потому, что ей хотелось мороженого. Думаю, она рассказывала Ханне об этих поездках, причем во всех подробностях. Лена обо всем ей рассказывала. К примеру, Ханна знает, как выглядит наш сад, словно сама бывала там сотни раз. Участок располагается за пределами жилой зоны в Мюнхен-Гермеринг, где мы живем. Это сказочное место, прямо на границе лесного массива. Я унаследовал его от матери, бабушки Лены, которую звали Ханна. Раньше мы часто проводили там выходные. Лена любила гортензии. Я хочу свозить туда Ханну, когда она обживется у нас, желательно поскорее, пока гортензии не отцвели.

И вот я сижу в нашем стареньком «Вольво», на заднем сиденье пока никого, до Регенсбурга еще двенадцать километров. Во внутреннем кармане вибрирует телефон. Я игнорирую звонок, и вовсе не потому, что говорить по телефону во время движения запрещено. В голове у меня проскальзывает мысль, что на другом конце линии окажется фрау Хамштедт и сообщит о том, что, мол, она передумала. И мне не позволят забрать Ханну. Или Карин. Карин могла бы сказать то же самое, но по другим причинам. Я выкручиваю радио погромче. Прогноз погоды пророчит чудесный день, и я никому не позволю его испортить.

Когда я сворачиваю на парковку для посетителей, часы показывают половину двенадцатого. Я приехал слишком рано, мы договаривались на двенадцать. Глушу мотор и достаю телефон. Четыре пропущенных, и все от Карин. Кроме того, она отправила сообщение, но я благоразумно его не открываю. Обратной дороги нет. Это совершенно нормально, Ханна должна быть у нас. Убираю телефон в карман и выхожу из машины.

Окружная клиника размещается в нескольких строениях, образующих кампус. Как маленькая деревня. Каждый день я прохожу мимо таблички, указывающей путь к «Отделению детской и подростковой психиатрии, психосоматики и психотерапии». Жуткое слово «психиатрия». Для Ханны это «детская больница», для меня – «центр реабилитации».

Я вхожу в здание. Этот корпус напоминает мне многоэтажную версию старой школы, где училась Лена. Много стекла, ярко выкрашенные стальные фермы. Женщина в регистратуре уже знает меня и машет рукой.

– Добрый день, герр Бек!

– Здравствуйте, фрау Зоммер. Рановато я…

– Ничего страшного, поднимайтесь. Вас там уже ждут.

* * *

Поднимаюсь на третий этаж и направляюсь к кабинету фрау Хамштедт. И еще издали узнаю Франка Гизнера, хоть он и стоит ко мне спиной. Такое впечатление, будто у него нет другой одежды, кроме этого серого костюма, слишком свободного в плечах, отчего спина кажется шире, чем есть. Рядом с ним еще двое полицейских в форме и фрау Хамштедт. Все четверо переговариваются вполголоса, пока фрау Хамштедт не замечает меня, резко замолкает, и в следующий миг остальные поворачивают головы.

– А, герр Бек! Хорошо, что вы приехали, – говорит Гизнер.

Я замедляю шаг. Вдруг приходит в голову, что фрау Хамштедт по каким-то причинам заручилась поддержкой полиции, чтобы не отдавать мне Ханну. Но я расправляю плечи и вздергиваю подбородок. Ханна моя внучка, а я ее abuelo, и заберу ее домой.

– Фрау доктор Хамштедт, герр Гизнер, – произношу я сдержанно и киваю двум полицейским.

– Герр Бек, – фрау Хамштедт улыбается, – хорошо, что вы приехали.

– Что-то с Ханной? Где она?

– Не волнуйтесь, герр Бек. Ханна ждет в кабинете.

– Какие-то проблемы?

Гизнер кладет руку мне на плечо и вздыхает.

– Есть новые подробности, – говорит он затем. – Фрау Хамштедт позвонила мне и рассказала о последнем разговоре с Ханной. Герр Бек, по всей вероятности, есть еще и третий ребенок.

– Сара, – добавляет фрау Хамштедт.

– Сара, – повторяю я машинально.

Фрау Хамштедт кивает.

– Вы нужны нам, герр Бек. Помогите разговорить Ханну.

Ханна

Меня беспокоил мамин крик. Беспокойство – это не страх, но и в нем нет ничего хорошего. Я вскочила с края кровати и прижалась к папе, стоявшему тут же. Какое счастье, что он был с нами! В доме было тепло, он готовил для нас, и вот теперь крепко обнял меня. Его правая ладонь легла мне на правое ухо, так что я слышала море. Левым ухом я прижималась к его животу. С одной стороны шумело море, а с другой – урчал его живот.

– Не бойся, родная, – сказал папа и погладил меня по волосам. – Боль – хороший знак. Это значит, что ребенок вот-вот появится.

Я взглянула на маму. Она металась в постели, и лицо у нее было безобразное. Простыня под ней скомкалась. Серебристый браслет стучал о стойку кровати, ноги путались в одеяле.

– Все хорошо, Ханна, все хорошо, – выдавила мама в промежутке между криками.

– Поможем маме, подержим ее за руку? – предложил папа.

Поначалу я не была уверена, но потом кивнула. Все хорошо, боль – это хороший знак. Ребенок вот-вот должен был появиться.

Но это было не так, они ошибались. Ребенок не появлялся.

А мама кричала уже второй день.

У меня уже не было желания держать ее за руку, ни у кого не было. Мы все устали, не могли спать под крики и нервничали. Даже Фройляйн Тинки. Тем утром она опрокинула мою чашку. Все какао разлилось по столу и заляпало пол. При этом она знала, что ей нельзя на стол. Пришел папа – должно быть, услышал, как я ругаю Фройляйн Тинки. Он подтвердил, что кошкам нечего делать на столе. Фройляйн Тинки пыталась спрятаться под диваном, но папа нашел ее, схватил за шкирку и отнес за дверь. Поначалу я думала, что так и нужно, пусть будет ей уроком. Но как только папа захлопнул дверь, я забеспокоилась. Снаружи опасно. Что, если Фройляйн Тинки заблудится и не найдет обратной дороги? Если испугается? Подумает, что мы ее больше не любим? В тот момент мама закричала особенно громко. Папа хотел проведать ее, а потом принести ведро и тряпку, чтобы я могла убрать за Фройляйн Тинки.

– Папа, – позвала я поспешно, прежде чем он вышел.

Папа повернулся ко мне.

– Ты хотела что-то сказать, Ханна? – Он улыбнулся, опустился на корточки и протянул ко мне руки. Мы встретились взглядами. Папа всегда говорил: если кто-то не смотрит тебе в глаза, значит, он что-то скрывает.

– Надо впустить обратно Фройляйн Тинки, ей там слишком холодно.

– Только так она усвоит урок, Ханна, – сказал папа и поцеловал меня в лоб. – Мне нужно к маме, родная. Я нужен ей.