– Какая ты жалкая, – шипит его голос. – Притворяешься, что в тебе вдруг проснулся интерес к детям…

Шаги. Он медленно пересекает комнату. Затем на пол падает что-то металлическое. Ключ.

– Но в действительности тебе плевать на них.

Я падаю на колени. Мелкими, лихорадочными движениями обшариваю пол.

– Ты позволила журналистам писать эту ложь. Позволила им назвать Ханну недоразвитой. Ты могла дать интервью и все опровергнуть. Могла бы на худой конец пожаловаться в редакцию.

Ключ у меня руке. Я пробираюсь дальше.

– Сексуальные домогательства, само это выражение в отношении детей! Само предположение! Я ни разу не прикоснулся к ним! И ты это знаешь! Я никогда не позволил бы себе такого!

Раскаты его голоса разносятся надо мной, его шаги слышны словно отовсюду. Я упираюсь в стену и не понимаю, в какую именно.

– Что ты за мать, если позволяешь писать такое? Что ты за мать, если не защищаешь своих детей? Ты даже ни разу их не навестила!

Шкаф, на моем пути шкаф. Теперь я знаю, куда двигаться. В какой стороне выход.

– Ни разу! – разносится его голос.

Дверь, замочная скважина. Я пытаюсь вставить ключ, он выскальзывает, падает на пол.

– Ты не заслуживаешь ничего!

В то время как сознание обрывками постигает происходящее, круг замыкается. Я снова прихожу в себя, предоставленная ему и мраку, как в прошлый раз, в кладовой, черная комната как предупреждение, как демонстрация его абсолютной власти, он по-прежнему Бог и по-прежнему распоряжается моей жизнью, управляет сменой дня и ночи, даже здесь, в моей собственной квартире, в реальном мире, на свободе, и пока есть Бог, эта свобода мнимая… Я снова нахожу ключ и пробую во второй раз. Ключ входит в замок, я проворачиваю его, скрипит дверная ручка, дверь открыта. Я вываливаюсь в темный коридор, закрываю за собой дверь и налегаю на нее, пытаясь вставить ключ уже с обратной стороны. Он толкается в дверь, и от удара ключ снова падает. Я не пытаюсь поднять его – плевать, наружу, прочь из квартиры, на спасительную площадку, на лестницу. Я почти добираюсь до входной двери, нужно сделать еще пару шагов. И голос у меня за спиной:

– Ты уверена, что хочешь уйти без подруги?

Маттиас

Старая колымага грохочет по тротуару перед домом Ясмин Грасс. Я глушу мотор и левой рукой одновременно распахиваю дверцу. Выскакиваю из машины и бегу к парадной двери. Прямо передо мной в дом входит пожилая женщина и испуганно вскрикивает, когда я следом за ней втискиваюсь в коридор и едва не спотыкаюсь о чемодан, который она поставила за дверью. Я хватаю женщину за плечи и кричу:

– Вызовите полицию!

Женщина трясется.

– Слышите? Нужно немедленно вызвать полицию!

Выпускаю ее и взбегаю по лестнице. Как следует из таблички у входа, Ясмин Грасс должна жить на четвертом или пятом этаже.

А если ты ошибся?

Если он повез ее не сюда?

Тогда ему снова удастся уйти от меня.

Я отметаю сомнения, сосредотачиваюсь на ступенях.

На четвертом этаже нет звонков с именем Ясмин Грасс, нужно подниматься пролетом выше. Пот стекает под воротник, старое больное тело изнывает от напряжения. Наконец-то я на пятом. Под первыми двумя звонками какие-то другие имена, но затем я нахожу нужную квартиру и на мгновение замираю. Дверь. Она чуть приоткрыта. «Ханна», – сразу приходит мне в голову.

«Прошу тебя, не запирай больше дверь, – попросил я Ханну еще этим утром, когда она заперлась в комнате Лены. – А еще лучше всегда держи ее чуть приоткрытой, чтобы я знал, что с тобой все хорошо».

Ханна – чудесный и послушный ребенок, делает все, что ей говорят. Я глубоко вдыхаю, после чего осторожно отворяю дверь и вхожу в квартиру.

В коридоре темно, но в одной из комнат брезжит свет. И оттуда же доносятся приглушенные голоса. Я продолжаю красться, все мое тело пульсирует. На этот раз Марку от меня не уйти. Судя по жгучей боли в груди, возможно, это последнее, что я сделаю в своей жизни, но мне плевать. На этот раз, Лена, я не оставлю тебя в беде. Последние несколько шагов я держусь как можно ближе к стене, чтобы не отбрасывать предательской тени и Марк не успел подготовиться. Голоса становятся четче.

– Мы всё еще можем остаться семьей. – Вероятно, Ясмин Грасс.

Кто-то протяжно вздыхает. Мужчина. Марк.

На мгновение воцаряется тишина. Затем, без предупреждения, так внезапно, что у меня от испуга едва не подгибаются ноги, по полу сдвигается стул, что-то падает. К грохоту примешивается пронзительный крик, и я срываюсь из своего укрытия, готовый броситься на Марка.

Ясмин

Мы все понимаем, что это конец.

Моя кухня, наша кухня, когда-то место душевных встреч, сердце дома, теперь превратилось в обиталище боли, в пространство, исполненное гнева и страха, отчаяния и горя. Теперь у нас нет выхода. Того выхода, который предусмотрел Бог, когда проник в мою квартиру, чтобы забрать меня. Мы словно существуем отдельно от всего мира, и в этой комнате время не движется.

Еще секунду назад здесь царил хаос.

Он оттеснил меня по темному коридору на кухню, где за столом сидела Ханна, рисуя Кирстен, неподвижно лежащую на кафельном полу; во рту моей подруги скомканное клетчатое полотенце, лицо перемазано в крови. Кровь, стекая по виску, залила сомкнутые веки. Сложно было понять, мертва она или просто без сознания. Порой трудно определить с первого взгляда, я знаю это по собственному опыту.

Ханна подняла голову и сказала на удивление бодро:

– Здравствуй, мама.

А я застыла в дверном проеме, и меня трясло, колотило, словно от жуткого холода. От холода, который сковал меня и не давал вдохнуть.

– Садись, – сказал он и скрылся в коридоре.

Я услышала, как он открыл щиток, услышала щелчки, когда он один за другим возвращал переключатели в нужное положение.

– Кирстен, – позвала я шепотом.

Кирстен не шевельнулась.

– Я сказал, чтобы ты села.

Он прошел на кухню, похвалил рисунок Ханны и включил свет над плитой.

– В третий раз повторять не стану.

Я неуверенно подошла к столу и села. Слева, буквально в полуметре от меня, лежала Кирстен, неподвижно, в крови.

– Вот так. – Он удовлетворенно улыбнулся.

Я старалась выдержать его взгляд и не отвлекаться на стойку для ножей у него за спиной. Не отвлекаться на Кирстен, чей пульс я должна была проверить – должна была спасти ее или оплакать. Наверное, она открыла ему дверь, ничего не подозревая, в то время как я лежала в постели и спала. А он вышиб из нее дух.

– Никто бы не пострадал, – сказал он, словно прочел мои мысли.

– Знаю. Это моя вина.

– Именно.

– Ничего страшного, мама, – вставила Ханна и подняла голову. Я заметила, как уголки ее губ чуть приподнялись. Так она улыбалась. – Просто дурацкая оплошность.

Я потянула носом.

– Да, Ханна, все верно.

Тихий стон. Кирстен.

– Видишь, – он тоже услышал, – упрямая тварь еще жива.

– Прошу, не трогай ее, – проговорила я с трудом. – Она здесь ни при чем. Я совершила ошибку, много ошибок…

Я уловила движение краем глаза: Кирстен. В паре шагов от порога. Я невзначай сдвинула стул, чтобы загородить ее.

– Я всех вас подвела, и сожалею.

– В самом деле?

– Может, смогу все исправить… Мы все еще можем остаться семьей.

Не знаю, в какой момент он заметил, что Кирстен пытается уползти с кухни. Может, уже давно наблюдал за ее жалкими потугами, и возможно, его это даже веселило. Может, он только ждал подходящего момента, когда ее дрожащие пальцы коснутся порога. Или его просто насторожили мои слишком явные попытки протянуть время. В мгновение ока он обогнул стол, схватил Кирстен за волосы и оттащил обратно в центр комнаты. В следующую секунду я вскочила из-за стола, закричала и принялась колотить его по спине, пинать по ногам, а Кирстен снова хрипела на полу. Еще мгновение, и я оказалась рядом с ней, отброшенная, как ненужная тряпка. Только тогда увидела второго мужчину в дверном проеме. Он держался за сердце, ноги его не слушались, глаза были широко раскрыты, восковое лицо искажено ужасом. Его он не стал даже трогать, в этом не было необходимости. Мужчину повергло на пол некое открытие.

– Рогнер? – прохрипел он.

Его чувства прокатились по комнате, обдали меня холодной волной. Я знала это имя, только не могла вспомнить, откуда.

– Герр Бек, – только и произнес Рогнер. И добавил: – Ну что ж…

Мы все понимаем, что это конец.

Наверное, Рогнер и сам это сознает. Он отстегивает верхнюю пуговицу рубашки, словно ему жмет ворот. Мы с Кирстен и Маттиасом Беком сидим вдоль стены, слабые и беспомощные. Рогнеру не требуется никакого оружия, чтобы держать нас в узде. Маттиаса Бека подкосил приступ слабости. Я даже подозреваю, что у него проблемы с сердцем. Лицо у него по-прежнему бледное и болезненно искажено, правая рука стиснута в кулак и прижата к груди. У Кирстен разбита голова, и рана продолжает кровоточить. Я зажимаю рану полотенцем, которое прежде служило кляпом, и ее голова бессильно лежит у меня на плече. И я, причина всему, не в состоянии даже подняться, броситься на него, сделать что-нибудь, хотя бы попытаться. После того как Рогнер дважды швырнул меня об пол, сначала в спальне и затем на кухне, ребра болят, как в момент аварии. При каждом вдохе в легких словно проворачивают нож. Ненавижу себя за это. Я должна спасти их, чтобы хоть как-то искупить свою вину, пусть и ценой собственной жизни.