Вообще-то взрослым следует всегда запирать детей, прежде чем ссориться. Хотя, возможно, они и не хотели ссориться, тем более что папа уже сказал:

– Довольно!

Но мама продолжала плакать, и все громче.

– Что вообще стряслось? – шепотом спросил Йонатан.

Он тоже спрятался за дверью спальни. Мы уже почистили зубы, когда услышали громкие голоса из спальни.

– Сара снова не дает спать, – шепнула я в ответ.

– Я сказал, хватит! – прогремел папин львиный голос.

Йонатан вздрогнул.

– Прошу тебя, мне же необязательно ехать, – всхлипывала мама. – Я останусь здесь. Просто отвези ее в больницу.

Папа взял маму за руку.

– Если сейчас же не замолчишь… – прошипел он.

– У нее жар!

– Она поправится.

Мама плюнула папе прямо в лицо. И тоже заговорила львиным голосом.

– Чудовище! Твоя дочь умирает! Она не проживет и до утра!

Папа хотел успокоить маму. Таких припадков у нее прежде не бывало. Папа крепко держал ее за шею. Это часто помогало, когда у мамы случались припадки.

Я повернулась к Йонатану и шепнула:

– Пойдем ложиться.

Вообще-то мы хотели дождаться, когда мама придет рассказать нам историю на ночь. Но стоило нам улечься, как мы заснули. Все потому, что мы недосыпали в прошлые ночи, когда Сара постоянно плакала. Но в ту ночь было действительно тихо.

Об этом как раз и говорит папа:

– Но в ту ночь…

Ясмин

– …стояла гнетущая тишина.

Рогнер печально вздыхает и выдерживает паузу.

– Знаю, я не должен был этого допустить, – продолжат он через секунду. – Только не во второй раз. Я снова не проявил должной заботы. Не справился. Как не справились вы, герр Бек. Как не справляются иногда все хорошие отцы.

– Не смейте, – произносит Маттиас Бек, стиснув зубы; вероятно, от боли.

Рогнер пожимает плечами – не равнодушно, скорее как человек, который рассказал историю и теперь раздумывает, что бы еще добавить.

На кухне вновь воцаряется тишина, но вскоре она прерывается странными, прерывистыми звуками, похожими на икоту. Наши взоры обращаются к Ханне, которая тихонько всхлипывает.

– Ханна до сих пор думает, что это из-за нее, – поясняет Рогнер и встает со стула. – Потому что невзлюбила малышку. А ведь она просто не сумела приспособиться к новым обстоятельствам.

Я наблюдаю, как он обходит стол и целует Ханну в макушку.

– Ты не виновата в том, что Сара заболела. Ты ни в чем не виновата, родная.

Маттиас Бек начинает прерывисто дышать. Такое непросто вынести, но, по всей видимости, это она и есть. Любовь. Пусть извращенная и превратно истолкованная, но все-таки это любовь. Любовь, которая движет нами. Которая превращает нас в монстров, каждого на свой лад.

– Ларс, – обращаюсь я к Рогнеру и сдерживаю рвотный позыв.

Вот как его зовут: Ларс. И я впервые обращаюсь к нему по имени.

Кирстен пытается удержать меня, хватает за предплечье. Шепчет:

– Ясси, нет.

Стряхиваю ее руку и поднимаюсь. Рогнера привела сюда любовь. Любовь к своей семье. Я стою. Трясутся колени, но я стою. Он не пытается остановить меня. Даже не шевелится. Просто смотрит. Делаю первый неуверенный шаг. Рогнер не двигается. Еще шаг.

– Я хочу домой.

– Не пытайся, Ясмин, – усмехается он. – Ты знаешь, что все кончено.

Качаю головой.

– Если б все было кончено, ты не пришел бы. И уж точно не привел бы сюда Ханну. Ты хотел, чтобы Лена наконец-то взяла на себя ответственность. Но ты тоже в ответе, Ларс. За детей, за меня. Ханна хочет, чтобы мы вновь стали семьей. Не так ли, Ханна?

Он бросает взгляд на дочь. Ханна робко кивает.

Касаюсь бедром столешницы. Еще два-три шага, и я окажусь прямо перед ним.

– Я тоже хочу, чтобы мы были семьей.

Рогнер прищуривается.

– Жалкая попытка, Ясмин.

Но даже теперь не пытается остановить меня. Я понимаю, что оказалась права. Это любовь.

Всего шаг.

И стоит лишь протянуть руку.

– В больнице сказали, что я беременна.

Рогнер склоняет голову набок. Сверлит меня взглядом. Он – лучший журналист в стране и видит, когда ему лгут. Это действительно так. Но когда он открывает рот, чтобы изобличить меня, из его горла вырывается лишь сдавленный хрип.

Бедро давит столешницу.

Остается протянуть руку к стойке для ножей.

Глаза, исполненные надежды, прикованы к моим. Надежда ослепляет его, всегда ослепляла.

Его губы плотно сжаты, зрачки сверкают. В глазах недоумение. И – резкая, режущая боль в животе. Ларс Рогнер уже вовсе не так гениален. И уже не Бог. Обычный человек, как и все мы, со своими надеждами, готовый воспользоваться даже призрачной возможностью.

За спиной воцаряется хаос. Кирстен вскрикивает, Маттиас Бек ревет.

Нам нет до них дела.

Этот момент создан только для нас двоих. Момент, когда я вгоняю нож ему в живот. Острый, разрезающий все, даже мясо.

Маттиас

– Нет!

Я подползаю к Рогнеру, уже лежащему на полу. Он еще дышит, хоть и слабо.

– Скажите, где Лена!

Зажимаю рукой то место, где сквозь белую рубашку проступает и стремительно расползается красное пятно.

– Прошу, – умоляю я.

Рогнер хрипит.

– Вызовите «Скорую»! – кричу я, обращаясь к Ясмин Грасс. Та стоит, с ножом руке, у неподвижного тела, словно парализованная, и смотрит на него. – Я обещал жене, что верну нашу дочь домой!

На бескровном лице Рогнера играет слабая улыбка.

– Вы тоже отец, поймите меня.

Его дыхание прерывается, веки начинают дрожать.

Я отнимаю руку от его живота.

Он прав, я не справился.

Кто-то касается моего плеча. Подруга Ясмин Грасс.

– Не трогайте меня! – рявкаю я.

– Рощица, – хриплым шепотом произносит Рогнер. – За вашим садом. Она любила тот сад.

– Сад? Участок на окраине Гермеринга? Сад бабушки Ханны?

Рогнер делает вялое движение головой, в котором я распознаю кивок. И сам торопливо киваю.

– К нашему саду примыкает лесной массив. Это там?

– У самого края, – хрипит Рогнер. – Оттуда открывается вид на гортензии.

– Вы похоронили их там? Лену и Сару?

– Она любила гортензии, – произносит Рогнер с закрытыми глазами. – А я любил ее.

– Знаю, – вырывается у меня против воли.

Его губы вновь изгибаются в улыбке, на этот раз уже явно. Голова заваливается набок, взгляд замирает. Я сижу подле него, мои руки и моя рубашка перепачканы в его крови.

Спустя 4842 дня.

Чао, папка! Увидимся!

Волна накатывает на меня, пронизывает все тело. Я вздрагиваю, и всхлипываю, и плачу. Плачу о своей дочери. Вижу сквозь пелену, как Ханна встает со стула и опускается рядом с Рогнером с другой стороны. Отодвигает его неподвижную руку и ложится на пол. Кладет голову ему на плечо. Произносит шепотом:

– Доброй ночи, папа.

И закрывает глаза.

Захоронение в Гермеринге. Пугающая находка. Гермеринг – Накануне вечером в лесном массиве на окраине Гермеринга из общей могилы были извлечены тела трех женщин и младенца. По словам комиссара полиции Герда Брюлинга, два тела удалось опознать. Это пропавшая в январе 2004 студентка из Мюнхена Лена Бек и ее новорожденная дочь. О личностях двух других женщин пока ничего не известно. После первичного осмотра эксперты полагают, что обе неизвестные были забиты до смерти. Причины смерти Лены Бек и ее дочери уточняются. Все трупы еще вчера были доставлены в Институт судебной экспертизы в Мюнхене для дальнейшего обследования. – Необходимо в кратчайшие сроки установить личности двух женщин, – прокомментировал Брюлинг. – Вероятно, их родственники заявляли об исчезновении и должны знать всю правду.

Захоронение в Гермеринге. Пугающая находка.

Гермеринг – Накануне вечером в лесном массиве на окраине Гермеринга из общей могилы были извлечены тела трех женщин и младенца. По словам комиссара полиции Герда Брюлинга, два тела удалось опознать. Это пропавшая в январе 2004 студентка из Мюнхена Лена Бек и ее новорожденная дочь.

О личностях двух других женщин пока ничего не известно. После первичного осмотра эксперты полагают, что обе неизвестные были забиты до смерти. Причины смерти Лены Бек и ее дочери уточняются. Все трупы еще вчера были доставлены в Институт судебной экспертизы в Мюнхене для дальнейшего обследования.

– Необходимо в кратчайшие сроки установить личности двух женщин, – прокомментировал Брюлинг. – Вероятно, их родственники заявляли об исчезновении и должны знать всю правду.

Ясмин