– Да уж, вся правда, нечего сказать…

Кирстен откладывает сегодняшний номер «Баварского вестника» и достает хлеб. Отек с левой стороны лица спал, и только слабая синева еще проступает на коже. Рассечение, полученное от удара о стену, хорошо заживает. Игнац трется о мою ногу и мурчит, словно внутри у него маленький моторчик. Моя квартира, место преступления, все еще опечатана. Я живу у Кирстен, «временно», как мы это называем.

– А что им нужно было написать? Что их главред – убийца?

Я содрогаюсь при мысли, что было еще две женщины. Конечно, полиция скоро установит их личности, но вряд ли удастся выяснить, почему они умерли. Возможно, сопротивлялись отчаяннее, чем я, и боролись за свою жизнь. Дали Богу такой отпор, что ему ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к крайнему средству, чтобы продемонстрировать самому себе и детям свою абсолютную власть. А может, им пришлось умереть, потому что в его глазах они не столь убедительно играли роль Лены… Я вспоминаю, как сама лежала на диване в свой первый день, едва очнувшись, после того как потеряла сознание в кладовой.

Знаешь, какой бывает звук, если проломить кому-то череп, Лена? Как будто арбуз разбивают об пол. Памм!

Как я вздрогнула при этих словах и ни секунды не сомневалась, что это не пустые угрозы. Что ему уже приходилось слышать этот жуткий звук. Причем неоднократно, как теперь выяснилось. Я думаю о родных тех женщин, которые вынуждены мириться с утратой. И с мыслью, что никто уже не дознается до причин. Я знаю, как это тяжело и, более того, жестоко. Конечно, есть вероятность, что Ханна и Йонатан когда-нибудь сумеют рассказать об этом. Но для этого им нужно сначала иначе воспринять произошедшее. Доктор Хамштедт еще питает надежду. Как она выразилась, пока дети жили в хижине, они изучали этот мир сквозь замочную скважину. Теперь же дверь приоткрыта, пока совсем немного, чтобы не перегружать их. Но чем дальше будет открываться эта дверь, тем обширнее станет их взгляд на вещи. И когда-нибудь, считает она, у них получится взглянуть на все с общепринятой точки зрения, хоть это займет еще немало времени. И, помимо прочего, им придется осознать, что их отец был убийцей.

Я даже не задаюсь вопросом, нравилось ли ему то, что он творил. Конечно, ему нравилось. Нравилось играть в Бога, распоряжаться жизнями. Чужие страдания доставляли ему удовольствие. Возможно, так было не всегда. Возможно, что-то перемкнуло у него в голове после смерти жены и сына. И у него осталась только ты, Лена. Та, которую он любил и в то же время ненавидел за то, что произошло по твоей вине. Все вышло из-под контроля, как принято говорить. Буквально все пошло наперекосяк.

– Да. – Кирстен прерывает мои раздумья. – Потому что так оно и есть. Разве их читатели не заслуживают правды? Ну да, он – суперзвезда журналистики. Более того, он сам же и освещал эту тему… Просто в голове не укладывается. При этом никто ничего не заподозрил, ни один из его хваленых коллег.

– Писать такое им не с руки.

– Ну другие-то пишут, – Кирстен пожимает плечами и надкусывает круассан.

И она права, Лена. Газеты смакуют нашу историю во всех подробностях. Думаю, так будет продолжаться еще какое-то время. До очередного «самого громкого дела десятилетия». Пока что это мы. Кто только не просил интервью! Предлагают даже снять фильм. На наши роли подберут лучших исполнителей и, само собой, покажут в прайм-тайм. Твоих детей понемногу оставляют в покое и вместо этого вновь сосредоточили внимание на тебе. Возможно, тебя это успокоит. Впрочем, тебе уже все равно. Хоть в «Баварском вестнике» тебя снова скромно называют «студенткой», для всех остальных ты теперь скандально известная любовница и отчасти сама виновата в своей судьбе. Конечно, все сводится к морали. Нельзя заводить интрижки с женатыми мужчинами.

Все говорят, что Лена Бек была не той, за кого ее принимали, и в большинстве своем говорят об этом, вскидывая брови. Но ведь они ничего не знают, Лена. Ты была матерью, которая делала все ради своих детей. Ты была сильной. Любовь к детям придавала тебе сил и мужества до самой смерти. И это восхищает меня в тебе. Обещаю, я присмотрю за твоими детьми. Не сейчас, пока нам всем нужно немного времени. Но я знаю, у них все будет хорошо. Ими занимаются лучшие терапевты. С ними твои родители. Я тоже приду к ним, скоро.

– Ясси? Ты плачешь? – Кирстен кладет круассан на тарелку.

– Я в порядке, – отвечаю и шмыгаю носом.

– Все позади. – Кирстен улыбается. – Теперь уже окончательно.

Она берет мою руку, мы сплетаем пальцы.

– Да. – Я улыбаюсь в ответ. – Все позади.

Ларс Рогнер мертв.

Не прошло и двух минут после того, как я всадила нож ему в живот, как в квартиру вломилась полиция. Им позвонила фрау Бар-Лев. Чтобы сообщить о жутком, невменяемом типе, который налетел на нее в подъезде, когда она возвращалась домой от сына.

Твой отец, Лена.

Что бы ни говорили и ни писали о Рогнере, все же ему хватило порядочности поведать твою историю. Не уносить ее с собой в могилу, обрекая твоего отца на страдания.

Другая история все же умерла вместе с ним. И, как бы странно это ни прозвучало, Рогнер и здесь проявил порядочность.

Это история о другой легкомысленной молодой женщине. Которая планировала свое драматическое исчезновение после ссоры с бывшей подругой. Отправиться на вокзал, взять билет на ближайший поезд, неважно куда, посреди ночи, без предупреждения. Уехать, выключить телефон, заставить подругу поволноваться. Так она собиралась поступить в тот майский вечер, когда по пути на вокзал заскочила в бар, чтобы решиться окончательно. И он тоже сидел в этом баре. Она сама предложила ему выпить. А затем не только выпила с ним, но еще и села к нему на колени. И прошептала на ухо: «А не поехать ли нам к тебе?»

– Что-то еще? – спрашивает Кирстен и прищуривает глаза.

– Нет, – отвечаю я. – Ничего.

Ничего, что теперь имело бы значение.

Ларс Рогнер мертв, и я завтракаю с женщиной, которую люблю.

– Может, потом заскочим в магазин?

– Легко, – отзывается Кирстен. – А что тебе нужно?

Я улыбаюсь.

– Краска для волос. Надоело быть блондинкой.

В одном газеты едины, Лена: Ясмин Г. выжила. И я начинаю понемногу верить в это.

Маттиас

Стоит погожий октябрьский день, как с картинки. Погода еще теплая. По воздуху разливается золотистый свет, и деревья собирают последние силы перед наступлением холодов, чтобы показать всю красоту своих пестрых нарядов. Так говорит Карин. Отличный день для прогулки, добавляет она, не желая сдаваться.

При этом мы оба знаем, что и сегодня я не выйду из дома. Я сижу за столом напротив нее. На тарелке передо мной лежит печенье, но есть не хочется. На мне пижама, темно-синий махровый халат и домашние тапочки. Я не брился и не расчесывался. Как вчера. И позавчера. Как и во все дни за последние недели, в течение которых я занят лишь тем, что брожу по дому. Изредка прерываясь, чтобы отдохнуть или впихнуть в себя пару безвкусных кусков за столом. Вздремнуть на диване или предаться раздумьям в старой комнате Лены. Там снова пустота. Как и во мне самом. Ханну увезли. Обратно в реабилитационный центр. Фрау Хамштедт говорит, что терапия дает результаты. Теперь, когда стали известны все подробности, можно комплексно подойти к проблеме. Йонатан тоже делает успехи. Карин сказала, что в последний визит он был в прекрасном настроении. И уже зовет ее бабушкой.

– Еще чаю? – спрашивает она и улыбается.

Я мотаю головой, отодвигаю тарелку. Предупреждаю, что буду в комнате Лены, если понадоблюсь. Карин молча провожает меня взглядом.

Вчера звонил Герд. Они взяли отпечатки с двух писем, которые передала им Ясмин Грасс, и, конечно же, отпечатки оказались моими. Герд сказал, что сделает все возможное. Как-никак это уже второе обвинение против меня. Даже если Ясмин Грасс откажется от своих обвинений – а она откажется, – я препятствовал расследованию, и этого не отменить. Наказание предусматривает девяносто часов исправительных работ, добавил Герд. И со вздохом:

– Маттиас, ну зачем?

Я тоже вздохнул. И только. Мне нечего было сказать. Я считал, что Ясмин Грасс что-то скрывает. Думал, письма помогут развязать ей язык. Немного напугать. Напомнить ей о Лене, ведь она заслуживала правды. Впрочем, возможно, я и вовсе не думал. Снова поддался слепой ярости, снова повел себя как тупой осел, каким и был всегда. Я бросал письма в ящик Ясмин Грасс по пути в реабилитационный центр. Герд интересовался, откуда у меня ее адрес. Я усмехнулся в трубку. Ах, наивный старина Герд! Теперь кто угодно может узнать любой адрес, достаточно сделать пару кликов в интернете.

– Проще от этого не стало, Маттиас.

Да, я безнадежен и знаю это.

– Ну теперь все позади, – сказал Герд на прощание. – Может, нам стоит как-нибудь съездить порыбачить. Как раньше. Помнишь?

Я ответил:

– Да, может быть, – и добавил: – Удачи, Герд.

Теперь все позади.

Вхожу в комнату Лены. Кровать застелена, стул аккуратно придвинут к столу. На подоконнике – два горшка с орхидеями, за которыми заботливо ухаживает Карин.

Все позади, и следовало бы обрести покой.