Элла никогда этого не узнает. Но одну вещь она поняла точно. Она всегда подозревала, что с ее родителями что-то не так. Что в ее детстве было что-то неправильное. И теперь она знает что.

А уже одно это чего-нибудь да стоит.

Наконец приходит черед Эллы приблизиться к дубу и прежней могиле своей настоящей матери. Патрик спрашивает, не хочет ли она, чтобы он был рядом, но Элла говорит, что ей нужно побыть одной. И он понимает. Еще бы. Патрик всегда понимал Эллу. За это она его и любит.

Она приближается к дубу с маленьким цветком в руке.

Какое-то время медлит, после чего кладет его на землю. Ее слезы смешиваются с каплями дождя на мокрых щеках. В свинцовом море виднеется белый парусник.

– По крайней мере, у тебя здесь было море, мама, – шепчет она тихо. – Надеюсь, ты обрела здесь покой.

* * *

В ту ночь Элла и Патрик спали, несмотря на холод, с открытыми окнами. Их квартира в Остермальме была надежно защищена. Перед входной дверью – железная решетка, запирающаяся на два разных замка. Новейшая система сигнализации. И, несмотря на то что квартира расположена на третьем этаже, все окна оснащены специальными прочными защелками.

Столь серьезные меры безопасности предприняты, конечно, не потому, что они владеют дорогими предметами искусства или стерегут сокровища. Это все из-за Эллы и ее работы. Но этой ночью именно она настояла, чтобы выходящие во внутренний дворик окна спальни были открыты. Ей хотелось чувствовать прохладу, слышать звуки ночного города.

Она лежит рядом с Патриком в широкой постели, его большое мягкое тело прижимается к ее спине и согревает ее. И несмотря на то, что прошедший день был наполнен переживаниями и скорбью, несмотря на то, что нужно время, чтобы понять и принять все, что случилось, Элла все равно чувствует себя в безопасности. Она больше не испытывает ни страха, ни тревоги.

Именно поэтому ее окна открыты. Потому что теперь она знает правду. И ее никто больше не преследует.

Элла засыпает и крепко спит всю ночь.

Эпилог

Эпилог

Три недели спустя

– Закке! Арету Франклин стошнило прямо на мою сумку для ноутбука. Опять.

Крохотный лохматый песик обиженно смотрит на меня исподлобья, пока я ору на всю квартиру на площади Мариаторгет. Весь ее вид говорит: Эх ты, а я-то думала, что это останется между нами. Стукачка несчастная.

Наконец из кухни появляется Юнатан и сгребает Арету в охапку.

– Ну что же ты, малышка. Опять съела какую-нибудь бяку?

– Кажется, она только бяками и питается, – строго замечаю я.

– Прямо как ты, – парирует Закке, выходя из ванной с полотенцем на бедрах.

– Спасибо. Как там насчет ужина? Я могу чем-нибудь помочь?

– Да, старушка, не мешайся под ногами. Это самая лучшая помощь, которую ты можешь нам оказать.

Я страдальчески закатываю глаза, а Юнатан жизнерадостно смеется. После чего они вместе с Закке отправляются на кухню, откуда вскоре доносится священный хлопок откупоренной бутылки шампанского. Шампанское и сыр – вот и все, что мне известно о предстоящем ужине. Но насколько я знаю Закке, помимо этого будет много чего еще, но это сюрприз. Когда дело касается еды, сюрпризы довольно приятная вещь.

Пока я пытаюсь вытереть с сумки следы рвоты, появляется Юнатан и вручает мне бокал шампанского.

– Держи. Возможно, алкоголь поможет тебе сладить с нервишками.

Я ухмыляюсь:

– Это ты о чем? Я совсем не нервничаю.

Он улыбается и снова исчезает на кухне.

Ну ладно, возможно, я немного приврала. Так, самую малость.

На самом деле я нервничаю.

Поломку водопровода в моей квартире наконец-то устранили. А если учесть, сколько времени ушло на ремонт моей однушки, то завтра я рассчитываю въехать в Тадж-Махал, не меньше. Это мой последний вечер у Закке и Юнатана, во всяком случае, в качестве их временного постояльца.

Они ангелы и решили отметить мой переезд праздничным ужином. А еще они шутники и захотели, чтобы я пригласила в свою жизнь мужчину. (ВНИМАНИЕ: исключительно их выражение, не мое.)

И теперь этот самый мужчина в любой момент может позвонить в нашу дверь.

Я вхожу в гостиную, где парни зажгли свечи и накрыли большой элегантный деревянный стол. Из динамиков стереоустановки льется глубокий голос Норы Джонс. С бокалом шампанского в руке я подхожу к окну, которое выходит на Мариаторгет. Начало ноября, и осени скоро больше не будет. Будет зима.

Но я рада этой смене сезона. Осень прекрасна, волшебна и не лишена поэтического очарования. Но вместе с тем она промозглая. Сырая. И темная. А после событий последних недель я чувствую, что мне нужен свет. Пришло время белому холоду осветить эту землю. Снежинкам пора закружиться в вальсе.

И только я успела это подумать, как пошел снег. Я моргнула, чтобы убедиться, что это не обман зрения. Но нет. Действительно пошел снег. Завтра с утра вся площадь будет белой.

Вернувшись домой с Буллхольмена, я позвонила ведущим «Кровавого следа» и рассказала им о том, как провела выходные. И они настолько впечатлились, что решили пораньше поставить в эфир репортаж о Лайле Дамм. Мне даже удалось добиться нескольких комментариев от Эллы, которая неожиданно разоткровенничалась и рассказала, что именно она обнаружила в доме своих родителей в Северной Ирландии. Ее находка превратила мой материал в настоящий триллер. И теперь, спустя неделю после выхода той передачи в эфир, «Кровавый след» переживает пик своей популярности. Теперь мне осталось разобраться только с Юнасом Вилкинсом. Но после дела Лайлы Дамм подобные истории для меня как орешки. Все равно что про кражи велосипедов писать.

Я делаю глоток шампанского (просто божественно!), и в этот момент раздается звонок в дверь. Сердце подпрыгивает у меня в груди. В бога, в дьявола и в печенку.

– Силла! – вопит Закке из кухни. – Это к тебе!

– В самом деле? А я думала, к Арете.

Вся на нервах, я выбегаю из гостиной, продолжая сжимать бокал шампанского в руке. Но у большого зеркала в прихожей притормаживаю.

Как я выгляжу? Нормально?

Перед этим я приняла душ и нанесла на тело столько крема, как будто готовлюсь к бальзамированию. И теперь пахну словно целая кокосовая роща. И на волосах у меня столько всякой косметической всячины, что озоновый слой, должно быть, совсем истончился. Ресницы густо намазаны тушью. Хотя я никогда не пользуюсь тушью.

Может, я слегка переборщила? И теперь смешно выгляжу?

Звонок раздается снова. Черт, все равно уже поздно что-либо менять. Что он, раньше меня, что ли, не видел?

Я делаю шаг вперед и открываю входную дверь. На лестничной площадке стоит он. При виде меня его лицо озаряет улыбка. На нем темно-серое пальто, плечи которого припорошены белыми снежинками. Некоторые даже запутались в его волосах.

– Привет, – говорю я. – Добро пожаловать!

– Спасибо.

– А я как раз увидела в окно, что пошел снег!

Он смеется, когда я показываю на его волосы.

– Да, к счастью. Иначе бы ты решила, что это перхоть.

Я улыбаюсь и делаю шаг назад, давая ему войти.

– Я рада, что пошел снег, – говорю я. – Соскучилась по зиме.

– Согласен. Это тебе.

Он протягивает мне белую лилию, и я удивленно беру ее в руки. Я никогда в жизни не получала цветов. Ни от кого.

– Надеюсь, она ничего так, смотрится. Мне как-то раньше не приходилось покупать цветы.

Я смотрю на лилию в моей руке, чувствуя себя непривычно растроганной.

– Ой, спасибо большое!

– А это парням.

Он достает бутылку красного вина. Сложный витиеватый шрифт не дает разобрать, что написано на этикетке.

– Надеюсь, оно придется им по вкусу. Я попросил девушку в винном магазине подыскать что-нибудь шикарное и из Италии. И она нашла вот это. «Бандито», так, кажется, оно называется. Сам-то я только в пиве разбираюсь.

В следующее мгновение я смотрю только на него. После чего обеими руками хватаю его за холодные уши и заглядываю ему прямо в глаза. Без страха. Без сомнений.

– Я рада, что ты здесь, Адам Онгстрём.

Он вздергивает бровь, чтобы затем расплыться в улыбке.

– Нет, оно называется «бароло». Точно – «бароло». А тебе, Силла Сторм, спасибо за теплые слова. Очень приятно, когда тебя приглашают.