Он продолжал пристально смотреть на меня.

Я смущенно прочистила горло.

— Ну… Мать велела мне ждать снаружи и молить госпожу передумать. Но госпожа так и не позволила мне войти, и мать так за мной и не пришла, даже когда стало темно. Вот тут-то медсестра Чонсу и нашла меня, замерзшую почти до смерти. Она единственная, кто когда-либо искренне заботился обо мне.

Я ждала, что на его лице отразится жалость, но он, сложив руки за спиной, слегка склонил голову набок и посмотрел на меня озадаченно.

— А кто сказал медсестре Чонсу, что ты замерзаешь на улице?

Я моргнула:

— Кто сказал ей?.. Думаю, случайный прохожий.

— И ты никогда не спрашивала ее об этом?

— Нет…

— И медсестра Чонсу ничего тебе не объяснила?

— Нет, она… — Я замолчала. — Но однажды она сказала мне кое-что непонятное. Кое-что, над чем я даже не задумывалась до этого момента: «Она не знает, как любить. Но это вовсе не значит, что она не любит».

Мы оба молчали, но я отбросила свое внезапное смущение. Я не хотела размышлять над словами медсестры Чонсу, над тем, что они означают.

— Пора. — Я поставила чашку на поднос и постаралась как можно больше походить на служанку, выполняющую важное поручение. — Я готова.

— Опусти голову. Никто не должен видеть твоего лица.

* * *

Встречавшиеся нам полицейские кланялись Оджину, и я тоже склонялась, пряча лицо. Но на меня никто не обращал внимания — обыкновенная тамо, да и только, ничтожная из ничтожнейших, — даже когда мы подошли к тюремному блоку. Оджин приказал страже впустить нас, и никто не задал ему ни единого вопроса.

Как только мы вошли, мне в нос ударил тошнотворный запах крови и гниющей плоти. В деревянных камерах вдоль длинного коридора сидели, стояли, лежали стонущие узники, их изнуренные лица то освещались мерцающими факелами, то прятались в тени.

— Подозреваемая Чонсу вон в той камере, — сказал стражник. Он провел нас дальше в тюремный блок — на поясе у него громко звякали ключи, — а затем бросил быстрый взгляд на меня.

— Она… плохо ест.

Я так крепко вцепилась в поднос с лекарством, что его края вонзились мне в ладони. Почему медсестра Чонсу остается в этом богами забытом месте? Если она невиновна, то ей нужно лишь сказать командиру Сону, что у нее есть алиби. Изменить показания, согласно которым она направилась в Хёминсо в полночь и проспала все то время, когда были совершены убийства.

Стражник остановился.

— Это здесь. — Его ключи зазвенели громче, и деревянная дверь камеры со скрипом открылась. Я не осмеливалась поднять взгляд.

— Займись ею, — сказал Оджин холодно и безразлично. Возможно, встреться мы при других обстоятельствах, такой его тон по отношению ко мне был бы само собой разумеющимся. Он повернулся к стражнику: — А теперь я поговорю с ней наедине, полицейский Чхве.

— Хорошо, — поклонился стражник.

Я молча и неподвижно смотрела на поднос, прислушиваясь к звяканью ключей и звуку шагов стражника — он дошел до конца коридора, а потом вышел наружу. Нервно выдохнув, я хотела было посмотреть вверх, но обнаружила, что не в состоянии поднять подбородок. До этого самого момента мне с легкостью удавалось руководствоваться в расследовании не эмоциями, а пониманием того, что правильно, а что нет. В конце концов, мою наставницу держали в отделении полиции, вдали от моих глаз, а значит, она далеко не всегда занимала мои мысли.

Но теперь она сидела прямо передо мной. И я боялась того, что увижу.

— Я подожду где-нибудь поблизости и покараулю, — услышала я тихий голос Оджина. — Займись своей учительницей.

Наконец я подняла глаза. Пространство камеры было ограничено деревянными решетками, в самом ее углу, под небольшим окном, сидела дрожащая женщина. Она казалась меньше, чем я помнила, и очень худой, и когда я подошла ближе, сердце у меня сжалось. Я едва узнала ее. Одни кости да острые углы, широкие скулы походили на торчащие из щек лезвия кинжалов. Добрые и бесстрашные глаза исчезли, уступив место испуганному взгляду. Командир Сон сломал эту женщину.

— Ыйнё-ним, — прошептала я. — Это я, Хён. Пэк-хён.

Ее взгляд сфокусировался на мне далеко не сразу.

— Хён-а?

Этот голос разбудил мои воспоминания — мне снова было восемь лет, и я замерзала у дома кибан. Медсестра Чонсу села передо мной на корточки. «Где твоя мама?» — спросила она, но я лишь покачала головой. «Тогда где твой папа?» Я опустила голову, по щекам потекли слезы. Она взяла мое лицо в свои ладони, самые теплые ладони на свете: «Ты больше не одна, уверяю тебя». Она смахнула с моих головы и плеч усыпавший их снег. Завернула меня в толстое хлопчатобумажное одеяло, пристроила себе на спину и несла всю дорогу до Хёминсо. И ни разу не остановилась, чтобы передохнуть.

Ей было столько же лет, сколько сейчас мне. Восемнадцать.

Она изменила мою жизнь, и мне очень хотелось спасти ее.

Поставив поднос на пол, я наклонилась к ней.

— Я здесь… — Я вдруг заметила, что юбка у нее пропиталась кровью. Ее руки тоже были в крови, словно она прижимала их к кровоточащей ране. — Сколько раз вас били? — шепотом спросила я, безуспешно стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

— Я потеряла счет, — ответила она.

— Разрешите мне?

Она напряженно кивнула, и я подняла подол ее платья. Ее нижнее белье превратилось в клочья. Ноги были воспалены и покрыты кровью. На теле имелись такие глубокие раны, что видны были сломанные белые кости, пронзавшие плоть. Все это не должно было так сильно меня потрясти — мне довелось заниматься пациентами, которых доставили к нам после допросов в полиции, их ноги были искалечены точно так же. И все же мне пришлось закрыть глаза, чтобы успокоить желудок.

— Почему ты здесь? — спросила медсестра.

— Чтобы лечить вас, — ответила я и посмотрела на нее: — И узнать от вас правду.

Она долго молчала, и я испугалась, что она отошлет меня прочь. Но вместо этого она кивнула — медленно и слабо.

— Я хочу, чтобы ты поняла. Мнение других мне безразлично.

— Дайте мне сначала обеззараз…

Медсестра Чонсу коснулась моей кисти.

— У нас нет времени.

— Пожалуйста, ыйнё-ним. — Невозможно было думать о расследовании, глядя на кровь и кости. Я дотронулась до ее лба; он, как я и боялась, был горячим. — Нам хватит времени. Если же я оставлю вас в таком состоянии, то не думаю, что вы переживете…

— Хён-а. — В ее голосе прозвучала мольба. — Мне нужно, чтобы ты знала правду.

Правда. Мы с Оджином гонялись за ней вот уже много дней, но теперь, когда она замаячила прямо передо мной, я не была уверена, что готова узнать эту самую правду.

— Во время убийств меня не было в Хёминсо, не было меня там и перед ними, — сказала она. — Но единственное алиби, что у меня есть… Я не смогла рассказать о нем полицейским. Это было бы слишком жестоко. Он мясник, неприкасаемый, и у него семеро детей.

Я не поверила своим ушам и, разозлившись, показала на ее обезображенные ноги:

— И поэтому вы взвалили все на себя? Рисковали своей жизнью ради человека, принадлежащего к низшему сословию? Подумайте о себе, ыйнё-ним. Пожалуйста.

Где-то за пределами тюремного блока раздались грозные шаги, и грубый голос прогремел:

— Где они?

Я застыла на месте: голос командира был знаком мне не хуже, чем раскаты грома.

— Неважно, скольких я спасаю, мертвые продолжают преследовать меня, Хён-а. — Чонсу перевернула мою руку ладонью вверх. Провела окровавленными пальцами по линиям на моей ладони, и я почувствовала, как она дрожит. — Никогда не прощу себе, что из-за меня умерли жена и ребенок командира Сона. Я бы легко могла предотвратить их смерть, но гордыня не позволила мне позвать кого-нибудь на помощь.

Она продолжала смотреть на меня раздирающим душу взглядом.

— Помни, о чем я тебе говорила: мы должны ценить жизни других людей. И дороги нам должны быть в первую очередь те, кто наиболее уязвим. Мы ыйнё, Хён-а. Мы должны защищать. — Она выпустила мою руку. — А теперь иди. И не беспокойся обо мне.

— Но… — Я потянулась к чашке с лекарством.

Она быстро притянула поднос к своей ноге и набросила на него подол юбки.

— Я сама займусь этим. А сейчас ты должна идти.

— Я вернусь за вами. И сделаю все, чтобы с вами не случилось ничего плохого…

— Не нужно меня спасать. — Она посмотрела на меня еще раз, и этот взгляд показался мне прощальным. — Я приняла решение, и может, для меня все кончится смертью, но я ни о чем не жалею и не буду жалеть. Береги себя, Хён-а.

— Пожалуйста…

В этот самый момент в камеру ворвался Оджин, схватил меня за руку и поднял на ноги. Мысленно я все еще стояла на коленях перед наставницей, телом же продиралась бок о бок с Оджином сквозь тени в узком бесконечном коридоре тюремного блока.

Мы вышли наружу через запасную дверь, и в лицо мне ударил свежий ветер. Быстро проскочив через двор и мимо кухни, мы спрятались в кладовой, как раз когда где-то вдалеке прогремел голос командира:

— Идиоты! Где эта медсестра, всюду сующая свой нос? — Его крику эхом вторил отрывистый собачий лай.

Командир искал меня. Я наблюдала за происходящим в дверную щель, и мое сердце колотилось с убийственной силой. Оджин стоял рядом. Его рука лежала на моем плече, и я чувствовала себя защищенной.

— Что она написала? — спросил он. — Медсестра Чонсу написала что-то у тебя на ладони.

Я перевернула руку и посмотрела на ладонь. На ней было написано, будто выгравировано: «Ён-даль».