Я огляделась. Рядом со мной ни спереди, ни сзади никого не было. Я достала норигэ, которое инспектор планировал подарить погибшей сестре. Так и хотелось просто разжать пальцы, и пусть оно катится, катится, катится по склону горы, пока не исчезнет из виду янтарная черепаха, пока не порвутся нити, связывающие меня со старыми обещаниями и новыми страхами.

Но боль на сердце меня остановила.

Я не могла заставить себя так поступить. Не мое это дело – наказывать кого-то. По крайней мере, не так. Мне было не под силу выкинуть знак любви инспектора Хана к сестре.

Выругавшись себе под нос, я засунула норигэ обратно. В этот момент сквозь ветки пролилась влажная морось, похожая на туман с моря. Почва источала влажный землистый запах. Откинув прилипшие к лицу мокрые пряди волос, я вдруг осознала, что сильно отстала. Я подобрала юбку и нагнала полицейских.

– Всего три месяца со смерти короля прошло… – услышала я разговор двух клерков спереди. Верхний халат свисал с узких плеч говорившего и болтался на худощавой фигуре, а черная шляпа казалась слишком велика для такой маленькой головы. – А кто-то посмел убить корову! Ему что, жить надоело?

Ага, значит, мы идем расследовать убийство коровы. Заранее представляю, что мы найдем внутри.

Как-то раз в детстве я увидела, как разделывают мясную тушу. Незаконно: убить здоровую корову было все равно что убить человека. В нашем сельскохозяйственном государстве коров очень ценили. Я, стараясь не выдать себя, следила, как этот мерзавец ударил корову по голове тяжелым железным молотком, и та тут же упала. Затем негодяй содрал с нее шкуру и отрезал ноги. Но больше всего меня испугало даже не само жестокое убийство, а то, что корова отчаянно продолжала цепляться за жизнь: всё это время культи ее жалобно тряслись.

Наконец мы добрались до сарайчика из досок и бревен, с соломенной крышей и дверью из хвороста. Спереди донесся далекий голос запыхавшегося крестьянина:

– Вот… вот этот… этот сарай!

Инспектор Хан присел и внимательно изучил почву.

– Отпечатков копыт нет, зато есть человеческие следы. Судя по их глубине, сюда заносили что-то тяжелое.

Я подошла к окружившим инспектора Хана полицейским и тоже принялась разглядывать землю. Перед отпечатками виднелся еще один след от чего-то прямоугольного.

– Как думаешь, господин, а этот след от чего? – спросил полицейский Сим.

– Похоже на паланкин.

– Но корова в паланкин не влезет, – задумался другой полицейский.

– А вы посмотрите сюда, – указал инспектор Хан. – Вот эти вертикальные линии похожи на ручки.

Полицейские расступились, пропуская полицейского художника, который тут же принялся углем зарисовывать место преступления. Некоторое время спустя инспектор Хан достал белый носовой платок и, прижав его к носу, велел мне и другим полицейским следовать за ним в сарай.

Я приложила к лицу рукав, чтобы не чувствовать вони, и шагнула в темное холодное помещение. На гниющее под ногами сено падали полоски голубого света, который проникал внутрь сквозь дощатые стены. В нескольких шагах от входа с деревянной балки свисала тростниковая занавесь.

– Там что-то есть, – прошептала я, заметив вырисовывавшуюся за тростником тень.

Инспектор Хан сдвинул тростник в сторону лезвием меча. И замер.

– Что?.. – услышала я его шепот.

Я обошла его, и в то же мгновение ноги мои подкосились. Прямо передо мной головой вниз висел мужчина, привязанный за лодыжку к потолку. Я не могла осознать увиденное. Мужчина, мертвый мужчина, висевший вверх ногами.

– Вы же сказали, что это корова, – напомнил инспектор Хан бесцветным голосом.

– Я… я увидел тень за тростником и п-почувствовал запах, – испугался крестьянин. – Ну и подумал: наверняка это туша коровья… К-коровьих туш-то я много перевидал, а вот человечьих как-то не очень… – Не закончив, он выбежал наружу, и мы услышали, как его там вырвало.

Один из полицейских с силой толкнул ногой доску. Сарай залил свет. Кто-то громко ахнул; может быть, даже я. Запястья у трупа были связаны. Носа не было. Он висел головой вниз, лицо у него посерело, так что я не могла сказать наверняка…

Мое сердце замерло.

– Это же ученый Ан.

На мгновение воцарилась тишина, а потом со всех сторон раздались сумбурные перешептывания. Инспектор Хан же застыл.

Полицейский Сим нахмурился. Повернувшись к инспектору, он прошептал:

– Так, значит, он не убийца?

– Те разбойники из Сувона, – выдавил инспектор Хан. – Ты уже что-нибудь о них разузнал, Сим?

– Их еще не нашли, но один торговец признался, что видел безухого раньше. Его банда разбойничала на Лисьем перевале, грабила путников. Я послал людей прочесать перевал, но тщетно.

Сарай вновь поглотила тишина. Мы все не сводили глаз с висевшего трупа.

– Инспектор… нос, – заметил один из клерков. – Может, есть тут какая-то связь с первым убийством?

– Наверняка.

– Но почему именно нос? – полицейский Сим наклонился поближе, чтобы осмотреть пустую впадину на лице жертвы. – Напоминает Имчжинскую войну[47].

– Рассказывай, – велел инспектор Хан.

– Хидэёси хотел забрать с собой отрубленные головы противников, но их было слишком много. Поэтому он отрубил и засолил их носы. Может, убийца забрал носы Ана и О в качестве трофея? Носить куда удобней и подозрений не вызовет, в отличие от, например, головы. А если так, то, скорее всего, он нападет еще раз? Чтобы собрать еще носы?

– Хм-м. – Инспектора Хана это, похоже, не убедило. – А может, отрезанный нос – это какой-то символ.

– Символ чего?

– Символ вины жертвы. Уи-хён, наказание, в котором виновнику отрезают нос. Возможно, изувеченный нос для убийцы служит оправданием их смерти. Позволяет забыть о стыде.

Мужчины закивали, а я задалась вопросом, что же это за убийца такой. Разве убийце под силу понять, что такое стыд?

Полицейский Сим склонил голову набок и нахмурился.

– Но на нем нет ни следа крови. Ни колотых ран. Как же он умер?

– Утонул.

– Откуда вы знаете, господин? – не удержалась я от вопроса. Мне оставалось только надеяться, что никто не заметил сквозящую в моем голосе подозрительность.

– Гляди: у него во рту пена, – инспектор Хан макнул носовой платок в рот трупа. – Видишь, она розовая? – Он поднес ткань к свету. – Это кровь.

К нам подошел помощник прозектора.

– Что свидетельствует о том, что он отчаянно пытался вдохнуть воздух, – добавил он.

– Но как он мог утонуть, если его подвесили за ноги? – недоумевал полицейский Сим.

– Потому и утонул, – разъяснил инспектор Хан. – Если непрерывно лить воду на лицо, то в конце концов человек перестанет дышать.

Из теней позади меня прозвучал сварливый голос Кёна:

– Позвольте поинтересоваться, инспектор, откуда вам это известно?

Мы с Кёном становились пугающе похожи.

– Многие аристократы так пытают слуг, чтобы выбить признание или какую-нибудь информацию, – объяснил инспектор Хан. – Гораздо меньше шума, чем от избиения. – Он снова обошел труп, словно искал еще улики. – Ан и госпожа О… У этих любовников были свои секреты, и кто-то третий надумал их вызнать. Вероятно.

– Похоже, за всем этим стоит молодой господин, – высказал догадку Сим. – Сначала он подстроил случившееся на горе Хва, а теперь еще и это.

– Может, он и виноват в том, что случилось на горе Хва, но что-то мне подсказывает, что он не убийца, – покачал головой инспектор. – Его пока не посадили под домашний арест, однако я послал нескольких полицейских следить за ним. Они заверяют, что он не покидал Дом ярких цветов. Похоже, гнев королевы его удручает куда больше, чем что бы то ни было.

Я вдруг заметила, как под сеном что-то мерцает в голубом свете. Пробравшись вперед мимо инспектора Хана, я подобрала ожерелье из лакированных коричневых бусин. Их легко можно было спутать с буддийскими четками, но бусины были меньше, а на конце висело серебряное украшение, такое же, как у госпожи Кан. Крест.

Клерк вырвал бусы у меня из рук и отдал их инспектору Хану. Тот тихо выругался.

– Это тот символ, который носят еретики.

– Католики… – клерк покачал головой.

– А я думал, мы расследуем дело об убийстве из ревности, – полицейский Сим вздохнул и провел рукой по лицу. – С чего же начать распутывать этот клубок загадок?

– С начала…

Инспектор Хан неплохо скрывал эмоции за бесстрастной маской и молчанием. Затем он цыкнул языком, и я поняла, что он в ярости. Произнесенные им тихие слова звучали так, словно их протащили по грязи горького поражения:

– Мы вернемся туда, где все началось, и оттуда дойдем до проклятой правды.

* * *

У меня под ногтями была смерть. Пока мы спускали труп, мне пришлось впиться пальцами в плоть ученого Ана. Потом я перерезала ножом веревку, и тело с глухим стуком упало на землю. От веревок на запястьях и щиколотках мужчины остались глубокие борозды.

Я шла быстро, то и дело вытирая руку о юбку. Мне до дрожи хотелось вымыться. На самом деле все хотели поскорее покинуть это место. С вершины горы сошел туман, в объятиях которого сарай выглядел жутко.

Инспектор Хан с несколькими полицейскими остались на месте преступления, а остальных послали в ведомство, прикрыв труп на носилках соломенной циновкой от любопытных глаз прохожих.

Прямо передо мной шагали Кён с полицейским и шептались.

– Ну разве не странно? – спросил Кён.

– Что?

– Ты же читал письма Ана к госпоже О, – ответил Кён.