Письма, которые нашла
– Там же одна ругань была. О хотела положить конец их роману и вступить в «Еретическую труппу девственниц».
– Труппа девственниц, – сплюнул другой полицейский. – Времена становятся все дремучее и противоестественнее. Ну вот как может девушка отказаться от своего долга – выйти замуж и рожать детей?
– Так вот что странно, – настаивал Кён. – Как могла госпожа О вступить в шайку девственниц, не будучи девственницей?
– А ты разве не слышал? Инспектор Хан говорил: в письмах сказано, что мужчина с инициалами ЧВ крестил ее и отпустил грехи. А среди этих еретиков только один мужчина может даровать прощение. Священник Чжоу Вэньмо. Инспектор Хан, как всегда, на несколько шагов впереди тебя. Учись думать быстрее.
Кён что-то колюче ответил, но я уже не слушала. Мысли унеслись вдаль, по коже мороз пробежал от того, что я только что узнала. Неужели смерти госпожи О и ученого Ана как-то связаны с самым разыскиваемым преступником королевства, католическим священником?
Почему это дело становится все запутаннее, все сложнее? Почему никак не становится проще?
В этот момент соломенная циновка сбилась и я увидела устремленный в небо невидящий взгляд ученого Ана. Я вдруг осознала, что никогда не забуду это серое лицо.
* * *
Днем похолодало, так что старшая служанка велела мне растопить в главном павильоне ондоль – теплый пол, обогревавший помещение. Она вела себя так обыденно, как будто утром совершенно ничего не произошло. Как будто я не срезала с балки повешенный труп.
Между полом ханока и землей было небольшое пространство с очагом. Присев на корточки, я разожгла огонь. При должном уровне пламени горячий дым расходился по подземным туннелям, нагревая каменные плиты под полом и заодно воздух в комнатах. Я раздувала огонь веером, и дерево громко потрескивало в окружавшей меня тишине. Тишине, столь для меня сейчас нежеланной. На ум то и дело приходил висящий труп с затуманенными глазами; он как будто глядел прямо на меня и спрашивал:
От мыслей меня отвлек далекий звук голосов под дождем.
Я выползла из темного тесного пространства и спряталась за колонной, подпирающей черепичную крышу павильона. Из своего укрытия я увидела, что полицейские, клерки и слуги остановились поприветствовать командора Ли. Тот шагал сквозь кланяющуюся толпу, не обращая ни на кого внимания и хмуро изучая землю. Следом за ним бежал полицейский Кён.
Спустя несколько шагов командор Ли резко остановился и развернулся к Кёну.
– Исчезни с глаз моих и без веских доказательств не возвращайся! – командор Ли говорил тихо, почти что шепотом. – И чтобы без промахов.
Волосы у меня на голове встали дыбом. Я чувствовала, что опасность поджидает прямо за углом, и Кён прекрасно знал, в чем дело.
Оставшись один, он размял плечо и обошел двор – точь-в-точь хищник, готовящийся к атаке. Я выскочила за ним следом, прибавила шагу и, нагнав, окликнула:
– Полицейский Кён!
Он замер. Прорычал:
– Добрый день, тамо Соль.
Мы стояли одни в узеньком проходе между дворами. Его губы растянулись в улыбке – злобной, колючей, как рыбные кости.
– Вот как, значит, все обернулось. Мой хён мертв… – Кён шагнул ко мне. Я прижалась спиной к стене. – И мы с тобой оба прекрасно знаем, кто его убил.
Меня кольнуло виной. Я вспомнила до смерти перепуганные глаза Мису, ее признание, разверзнувшееся подо мной подобно могиле. «Она мертва, она мертва». Впрочем, Кён был последним человеком, которому бы я решилась довериться и все рассказать.
– Не понимаю, о чем вы, – отсутствующе отрезала я.
– А мне кажется, очень даже понимаешь. Иначе бы ты за мной не побежала. – Взяв меня за подбородок, он приподнял мне голову, и всю мою маску как ветром сдуло. – Я вижу у кого-то на лице затаившиеся сомнения.
Я вырвалась у него из рук и сделала несколько шагов вдоль стены, подальше от него.
– Что за веские доказательства имел в виду командор Ли? – спросила я.
– Командор Ли желает знать, что мне известно.
– Потому что вы были близки с ученым Аном.
– И поэтому тоже. Однако он считает мои подозрения небезосновательными. Если бы он хотел скрыть грешки инспектора Хана, то, прочитав письмо, просто бы меня уволил. Вместо этого он лишь наказал меня за проникновение в его кабинет – лишил месячного жалованья, да и все. Письмо доказывает вину инспектора Хана.
– Какое письмо?
– То, которое я украл при тебе две недели назад. – Кён снова приблизился, и я почувствовала себя совсем маленькой перед возвышающейся надо мной тенью. – Ты расскажешь мне все, что знаешь. Только тогда я расскажу тебе то, что хочешь знать ты. А можешь молчать, как последняя трусиха, и тогда следующая смерть ляжет на твои плечи. Тебе всего шестнадцать, Соль, ты еще слишком мала для важных решений. Делай, как тебе велят. – Он потрепал меня за щёку. Дважды. – Поразмысли над этим.
Оставшись одна, я посмотрела на ногти, которые еще недавно впивались в вощеную кожу ученого Ана. И в кожу юной госпожи О. По проходу пронесся ветер вперемешку с дождем, и меня пробрало до мурашек. Мне не хотелось становиться на одну сторону с Кёном. Не хотелось вообще иметь ничего общего с расследованием. Но я слишком много знала. Призраки убитых кружили вокруг меня и шептали: «Кто, кроме тебя?»
Четырнадцать
Четырнадцать
Прошло две недели. Сезон дождей должен был давным-давно закончиться, но вместо этого он плавно перетек в осень; поговаривали, что природа взбунтовалась из-за женщины на троне. Тогда-то и начались всякие странности. Я просыпалась в холодном поту, потому что мне снова снились мертвые. То целая гора обгоревших тел слуг, то замученные голодом дети, гниющие в амбаре, то спящие под кустом мертвецы… И все – католики. А прошлой ночью женщина, которая снилась мне чаще всего, повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза.
«Найди меня, – нараспев велела юная госпожа О. – Скорее».
Целый день я бесцельно бродила по ведомству. Кровь стынет в жилах от одной только мысли, что следовало бы встретиться с командором Ли. Он должен знать правду. И хотя я осознавала, что так будет правильнее, я все равно чувствовала холодные прикосновения страха, его мертвую хватку, от которой слезы застилали мне глаза. Меня не отпускали вопросы. Что, если… хотя я была уверена, что это неправда, но что, если мы с инспектором Ханом связаны кровью? Я спрашивала себя: толкнула бы я его прямиком в стаю голодных тигров во имя справедливости?
Несколько месяцев назад я бы ответила «нет». Но я видела рваную рану на горле девушки и утопшего мужчину, повешенного вниз головой. Тогда я была в сто раз наивнее, в сто раз добродушнее, но теперь все изменилось.
В одном я точно была уверена. Старший брат всегда строго говорил мне: лучше умереть молодым, чем долго вносить беспорядок в чужие жизни. Он бы точно не хотел, чтобы я позволила ему прожить жизнь убийцы.
Я покачала головой, сама себе не веря. Всерьез размышляю о том, что умудрилась вообразить. У меня даже доказательств никаких не было! Одно я знала наверняка: алиби инспектора Хана было лживым, и что бы ни случилось в ночь на двадцать первое, это его настолько ужаснуло, что он, окровавленный, только и мог бормотать о какой-то мертвой женщине.
С моей стороны было трусливо и отвратительно молчать. А если умрет еще кто-нибудь, вся вина ляжет мне на плечи.
Собрав все свои мысли на грязном полу, я по буквам попыталась написать: «Поверит ли мне командор Ли?»
Стерла и попробовала еще раз: я иногда путала какие-то знаки. Впрочем, несмотря на случавшиеся ошибки, эти мазки меня больше не озадачивали. Каждую ночь, когда мне не спалось, я скатывалась с циновки и при свете свечи изучала хангыль, вспоминая то, чему меня учила Эджон. Чтобы нарисовать согласную, надо было представить, где во рту образовывается этот звук. Я воображала, как обмакиваю кисть в чернила и следую за своим голосом: вот он изгибается у меня на языке и ударяется о нёбо, вот он отскакивает от передних зубов, вот он кружит в горле, вот он гудит на губах.
Гласные различать было легко: они образовывались из трех штрихов. Горизонтальная линия – для плоской земли, точка – для солнца и небес, вертикальная линия – для стоящего человека.
«Скажи командору Ли», – написала я в грязи.
Громовым облаком меня накрыла тень, за которой последовал знакомый голос:
– Как любопытно. Служанка, умеющая писать.
Молодой господин Чхои Джинёп! Только сейчас я поняла, как обособленно расположен кухонный двор. Он, тяжело ступая, направился ко мне, а я не сводила глаз с его тени, которая становилась все больше и больше, пока наконец краем глаза я не увидела его шелковые одежды. Он нагнулся, подобрал какую-то палку. Решив, что он собирается меня ударить, я отшатнулась.