Я постучала в дверь. Подождала. Потом постучала еще дважды. Наконец дверь со скрипом отворилась и показалась бледнолицая девушка.
– Прошу личной аудиенции госпожи Кан, – выпалила я.
– Что?
Дождь заглушил мой голос, поэтому я повторила еще раз погромче:
– Прошу личной аудиенции госпожи Кан! Скажите ей, что меня зовут Соль!
Спустя какое-то время подошедший слуга провел меня через дворики к главному павильону. Служанка объявила о моем прибытии. В комнате было темно и сухо. Только сейчас я осознала, что промокла до нитки – лицо, рукава, половина юбки – все было мокрым. Под порывистым дождем скрипела бумага ханджи в окнах.
Госпожа Кан развязала мужскую шляпу и положила ее на низкий стол перед собой. Мокрые пряди на ее висках были похожи на выброшенные на берег темные водоросли. Видимо, она только-только вернулась из какой-то поездки, потому что на ней снова были мужские одежды, как в нашу первую встречу. Может, опять незаконные книги перевозила?
– Давно я тебя не видела, Соль.
– Больше месяца, госпожа, – ответила я.
– Я слышала о смерти ученого Ана.
Я нервно облизнула губы. Перед глазами встал образ утопленника.
– Его убили.
– Как думаешь, убийца тот же?
Я склонила голову. Убийца все еще был на свободе и наверняка следил за следующей жертвой, и никто не мог ответить на мои вопросы, кроме, наверное, госпожи Кан. Так что времени мяться у меня не было.
– Я знаю, что вы… – Я сглотнула ком в горле и выдавила: – Католичка.
Уголок ее губ дернулся.
– В твоих устах это слово звучит как «предательница».
– Прошу прощения, госпожа, – прошептала я. В висках стучало.
– Не пугайся. Не то чтобы это было какой-то тайной. В 1791 году в ходе облавы на католиков меня посадили в тюрьму, но вскоре выпустили. Я развелась с мужем, переехала в Ханян и основала «Еретическую труппу девственниц». Еще одна скандальная история. Как видишь, мою веру сложно удержать в тайне.
«Еретическая труппа девственниц». Я даже не осознавала, что задержала дыхание, пока госпожа Кан не сказала:
– У тебя лицо покраснело. И губы трясутся, как будто тебе есть что сказать. Что такое?
– В своем письме госпожа О выражала желание вступить в эту труппу. Выходит, вы, скорее всего, были с ней близки. Очень близки. – Я почувствовала, как закостенела спина, когда я поспешно заверила ее: – Но я никому об этом не скажу!
Госпожа Кан облокотилась на стол. Ее глаза, удивительно спокойные, были прикованы ко мне.
– Я тебе доверяю. Я не хочу никоим образом быть замешена в этом расследовании, Соль. Мне и так проблем хватает.
– Я понимаю… – я глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. – Госпожа, а все католики носят подвеску с крестом?
Она достала свое ожерелье. С нитки с бусинами свисала серебряная фигурка полуобнаженного человека на кресте.
– Не все, – ответила она. – Но я ношу ее, чтобы не забывать: знания требуют перемен. Я не могу жить как прежде, когда я познала жертвенную любовь Отца нашего небесного.
– У ученого Ана такая была. Вы не знаете, госпожа, он тоже был католиком?
– Я несколько раз встречала его на католических собраниях. Порой я сомневалась, интересно ли ему в принципе наше учение и не приходит ли он сугубо из-за госпожи О, поскольку он то и дело украдкой поглядывал в ее сторону. Но однажды он ни с того ни с сего стал обращаться с ней очень холодно, а после и вовсе перестал приходить. Так что я весьма удивилась, узнав, что они с госпожой О были любовниками. Это мне было неизвестно.
Я нахмурилась, силясь собрать воедино кусочки головоломки. Может, ученый Ан использовал католичество как предлог, чтобы сблизиться с госпожой О и вернуть ее доверие? Ведь он же бросил ее на целый год. И может, тогда госпожа О рассказала ему о священнике – как тот выглядит, где прячется. А когда ученый Ан узнал, что она хочет вступить в «Еретическую труппу девственниц» и положить конец их роману, он решил раскрыть правду о ее вере и знакомстве со священником Чжоу Вэньмо.
«Это священник, – вдруг потрясла меня мысль. – Главная цель убийцы – это священник».
– Вы когда-нибудь видели священника Чжоу Вэньмо, хотя бы мельком? – спросила я.
Госпожа Кан заправила ожерелье обратно в одежды. Ее взгляд метнулся куда-то в сторону.
– Не видела. Почему ты спрашиваешь?
– Священник может прямо сейчас бродить по землям нашего королевства, и никто об этом не узнает, потому что, как поговаривают, он внешностью вылитый чосонец, одет как чосонец и говорит на чосонском языке. Полиция даже не знает, как он выглядит. Но если его поймают – скажем, инспектор Хан, – то священника тут же казнят за распространение католицизма, верно?
– Священник Чжоу Вэньмо – подданный Китая. Его убийство будет ужасным преступлением по отношению к нашему вассалу. Так что, когда его поймают, полиция вышлет его обратно в Китай.
Желудок у меня сжался. Я придумала мотив преступления для всех, кроме инспектора Хана. И теперь я задавалась вопросом: неужели инспектор Хан держит поиски священника в тайне, потому что хочет не выслать его в другую страну, а убить? Но
– Этот твой инспектор, – приподняла бровь госпожа Кан. – Вижу, ты о нем беспокоишься.
Мое дыхание участилось.
– Нэ?
– Это странно. Почему тебя так занимает дело об убийстве госпожи О?
Я открыла рот и тут же закрыла, пытаясь найти ответ. Потерла руки о юбку. А потом, глядя в пол, прошептала:
– Я боюсь его и того, на что он способен.
Женщина медленно кивнула головой и молча, но решительно посмотрела на меня.
– Тебе больше всего стоит бояться того, что он мог бы с тобой сделать.
Я недоуменно нахмурилась и вдруг вспомнила ее предупреждение: меня поглотит тьма. Возможно, она и вправду сумела заглянуть в мое будущее. А может, она сразу поняла, что некоторые черты моего характера не могут не привести к неприятностям. Я была слишком любопытна. Хитра. Непокорна.
– Что бы мне тебе рассказать об инспекторе Хане Дохюне? – спросила она.
– Все, – тут же вырвался у меня ответ. – Все, что вам известно, госпожа.
Наступила тишина. Мне приходилось напоминать себе дышать.
– Отца инспектора Хана казнили за исповедование католичества.
Я удивленно моргнула. Я впервые об этом слышала.
– После казни всю его семью сослали на остров как сообщников. Лишили статуса, сделали рабами. Но покойный король сократил срок их изгнания с десяти лет до трех. По словам инспектора, с острова он единственный вернулся живым. С какого острова – не знаю. Позднее его с большой неохотой усыновил дядя, а инспектору Хану вернули дворянский титул. Конечно, все обернулось так хорошо только потому, что это был дядя по материнской линии.
– Вы имеете в виду дядю господина Хана?
– Именно. Твой инспектор порвал все официальные связи с отцом и взял фамилию господина Хана.
– Откуда вы это знаете?
– Я слышала об этой казни, еще когда жила в Токсане, моем родном городе. А по приезде в столицу я поинтересовалась, что же случилось с семьей мученика. Тогда-то я и узнала историю инспектора Хана.
Значит, в прошлом инспектор Хан был связан с католичеством… Это только доказывало его причастность к убийству.
Теперь я понимала, почему полицейский Кён думал, будто может доказать вину инспектора. И почему командор Ли не отмел подозрения Кёна. У инспектора Хана был мотив убить иностранного священника, даже если эта казнь разозлит Китай, и этим мотивом была месть.
– Я и не знала…
– Об этом никто не любит говорить. Его прошлое – негласная тема, как и его родной дом, где они с семьей жили до казни отца. Новый владелец туда даже не наведывается: говорит, в доме обитает призрак прошлого хозяина, ученого Чона.
Волосы у меня встали дыбом.
Чон Джонъюн. Так меня звали по-настоящему до того, как старшая сестра нарекла меня Соль и запретила когда-либо называть нашу фамилию. Она делала все, чтобы защитить меня от нашего прошлого, однако так и не объяснила, почему же надо его скрывать. «Какого прошлого? Что случилось?» – спрашивала я, а она лишь качала головой и уходила.
Но я точно знала: моя фамилия, Чон, значила «верность», как и первый слог в имени Джонъюн.
«Чон Джонъюн! – донесся до меня из воспоминаний дразнящий и ласковый голос старшего брата. – Чон Джонъюн, девочка, полная верности».
Пятнадцать
Пятнадцать
Дождь продолжал идти.
В детстве, когда лило как из ведра, мне только дай повод – я мигом выбегала наружу и заходилась смехом. Теперь же я могла лишь с холодным сердцем смотреть на застланную бумагой дверь, за которой виднелось небо, плавно переходившее из черного в серый.
Как и семью инспектора Хана, мою семью тоже изгнали на десять лет, а потом сократили этот срок до трех.
От совпадений меня тошнило. Их накопилось уже слишком много, и не обращать на них внимания я не могла.
Вчера перед уходом я попросила Урим проводить меня к старому дому инспектора Хана. Если она не забыла о нашей договоренности, она должна была ждать меня возле ворот поместья госпожи Кан.